несвоевременное воззвание

Лука Гуаданьино снимает что-то про Сэма Альтмана с нагнетающей музыкой; вышел трейлер документалки про Элизабет Холмс, где она долго не моргает; в каком-то документальном фильме про Маска мать его ребёнка сказала, что он сказал ей, что наделал столько сыновей, чтобы собрать из них легион к началу гражданской войны. И вот я уже читаю, какой Сэм Альтман злой гений, какое у Элизабет Холмс пугающее выражение лица, как мы обречены пасть перед армией минимасков, патрулирующих ядерные пустоши в силовой броне, в обозримом будущем.

Боже мой, эти люди — мошенники и клоуны, дистиллированная банальность зла; хватит делать им одолжение, приписывая сверхъестественную проницательность, харизму, ум. Альтман не имеет никакого отношения к науке, как и Маск с его ваха-фантазиями, и, если в реальной, а не мошенническо-миллиардерско-американо-протестантско-церковной жизни вы начнёте корчить лицо, как Холмс, над вами будут смеяться, вас затравят — оно нелепо выглядит. И тем не менее, мы в очередной раз наблюдаем, как медиа пытаются психоанализировать лишённые любых интересных черт успешные эквиваленты лудоманов. Почему? Потому что каким-то образом этим ничтожествам удалось выбраться наверх и начать портить жизнь всем остальным, а значит, они обязаны оказаться исключительными злодеями, пассионариями, ведь история не придумала никакого другого объяснения своему движению, кроме теории великой личности?

За деревьями не видно леса, наши общественные, политические и экономические, отношения устроены так, чтобы обогащать мошенников и финансовые пирамиды ценой оторванных детских конечностей, каждого фюрера на пик волны выносит процессами, начавшимися ещё до его рождения. Если они заслуживают байопика или документального фильма, то такого, где всё их существование будет рассматриваться не как болезнь, а как симптом болезни. Без преувеличения и преуменьшения, т.е. не как случайность или злая шутка. Точно так же они должны рассматриваться публикой. Но не-е-е-ет, доставайте финчеровский цветокор и зловещий эмбиент, мы по-другому не умеем.

По доброй традиции, ничего не смотрела, но готовлюсь осуждать заранее. Про Холмс, может быть, выйдет хотя бы смешно.

Посмотрела Backrooms.
Во-первых, вспомнила то ли Эвенсона, то Лиготти, то ли ещё кого-то из их компании, кто сказал, что хорошие хорроры с большей вероятностью получаются тогда, когда автор пытается припомнить ощущение собственного испуга, а не впечатлить потенциального зрителя/читателя. Измеряется это, конечно, на глаз, но я, например, не верю, что у режиссёра жёлтообойной мебелетопии что-то в душе тренькает при взгляде на интерьеры и монстров фильма. Элемент, ужасающий самого создателя, наверное, должен быть эдакой летучей штучкой, чем-то, что действует внутри системы по замыслу автора, но в то же время до конца в неё не помещается.

Во-вторых, мне показалось, что кинобэкрумсы антонимичны фотобэкрумсам, где человек утрачивает идентичность (и заодно всякие индивидуальные травмы). Тут мы заходим и сталкиваемся с собой, собой, собой. Без промежутка в качестве снов и оговорок получаем доступ к коробочке бессознательного, где лежит уже очищенное от символической кожурки возвращённое вытесненное. Проблемы с мамочкой — видишь мамочку, с начальником — начальника, со стулом — стул(ья). Не нужен ни психоаналитик, ни... зритель, что ли. Психологизация настолько очевидна, что не оставляет воображению никакой работы или пространства для манёвра. Не люблю, когда мне подмигивают так, что иносказательнее было бы провести перед фильмом ликбез на тему чеховского человека в футляре.

В-третьих, спасибо огромное за сон собаки там, где мы могли бы свернуть с кривой дорожки психологизации. Я не большая поклонница безумных учёных, но мне определённо хотелось бы видеть героями хорроров тандемы, состоящие из любопытного посмелее и робкого любопытного, (вынужденного) исследователя и обывателя, связанных случаем и минимальной симпатией друг к другу. К счастью, что-то подобное ещё встречается в книжках.

Доделала текст/ролик про «Загадку Амигарского ущелья» Дзюндзи Ито.

Вы, наверное, где-нибудь о чём-нибудь да слышали:
— Персонажи пустые, но так и надо, читателю ничего не объясняют, но так и надо, повествование обрывается на полуслове, но так и надо.
Да почему так и надо? Почему это хорошо? Почему иногда хорошо, а иногда совсем даже не хорошо?

В общем, в случае Ито я попыталась самостоятельно разобраться, что стоит за некоторыми типичными элементами его историй. Например, маниакальным поведением персонажей. Думаю, мои (точнее Майкла Циско) наблюдения и выводы можно экстраполировать на существенную часть итовских работ (и многие-многие космические хорроры). Думаю, их нельзя экстраполировать на любые декульминационные или умолчательные ужасы.

Никогда, никогда не устаю ныть и кривиться. Не чувствуете ли вы, что часть ориентированных на женщин хорроров представляет из себя механическую выжимку из не самосознательной, но часто саморазоблачительной «классики»?

Это какая-то кристаллизация элементов жанра/эстетики с отчётливым душком ностальгии, выведение коммерческой формулы путём инбридинга тропов. Две жалобы смешались в формулировке, поэтому ничего не понятно.

Пережёванная эстетика меня, может, не так смущает, как некоторые проблемы с изображением абъектных женщин. Я не уверена, что удовольствие вопреки (общему женоненавистническому тону произведения, например) без потерь и с приобретениями конвертируется в удовольствие благодаря, если в политически и морально «правильные» хорроры кочует одна специфическая установка. В The Stains Эйкмана жена-водоросль мне нравится, потому что смешно наблюдать за слепой экзотизацией половины популяции и за страхом перед существами, которых Эйкман/его герой считает неполноценными. Я-то знаю, что я человек, а не инопланетянин, что моя «женская» физиология, психика и проблемы — это человеческие проблемы, и я не менее эталон человека. Всё «другое» в женщине потенциально присуще и мужчине.

От самоэкзотизации в историях про сакральную тёмную женственность меня воротит. Это не так «субверсивно» и не так далеко от кэмпбелловского мономифа и ведической мужественности, как кажется. В какой-то момент нью-эйджевая ведьмочка рискует столкнуться с традиционной женой на одном антипрививочном мероприятии дышащих маточкой сыро(мясо)едок, где они сольются в фем-эквивалент Джордана Питерсона.
Опять-таки, не все хорроры, ориентированные на женщин. Не все хорроры, симпатизирующие абъектным женщинам. Некоторые. И некоторые комьюнити вокруг них.

Дочитали на ридинге Voracious Children. Who Eats Whom in Children’s Literature. В связи с этим обсуждали прожорливых младенцев, вырастающих в особенно умных, сильных, необычных детей. Дорогая коллега по чтениям вспомнила про Бо из «Унесённых призраками» — огромного младенца-сына Юбабы. Он (мне) отвратителен из-за его размера, но в чём проблема, если пропорции сохраняются? Он словно намеренно растёт количественно, а не качественно. Такой батаевский эгоистичный рост существа, которое не собирается меняться и умирать. Это также поддерживает их замкнутые отношения с матерью, откуда исключается остальной мир: Бо говорит, что за пределами его комнаты с искусственной сменой дня и ночи существуют только злые бактерии. + Как заметила уважаемая коллега, катализатором разрыва с матерью становится взаимодействие с другой женщиной (девочкой), у которой идёт кровь, а где кровь, там и смерть, и сексуальность. И я добавлю, что вместо отца в доме Юбабы прыгают три кастрированные бессловесные усатые головы.

Не доделала ролик про космические ужасы Дзюндзи Ито, не выпустила кое-какую мелочь про литературные космические ужасы, которые мне не понравились, не записала кое-что про литературные грибные странности, которые мне понравились.
В среду выложу текст/ролик про Ито.

Не посмотрев ни одной серии последнего сезона, зашла сказать, что это две одинаковые картинки (всегда были одинаковыми), просто некоторые селф-инсерт персонажи — женские, а инцелизация со временем прогрессирует.

В этом учебном году на ужасном ридинге читали рассказ Эйкмана «Школьная подруга» и комментарий к нему в Weird Fiction. A Genre Study Майкла Циско.
Я не умею читать, поэтому, увидев в тексте Киклады, греческий архипелаг, я решила, что это эвфемизм для более известного греческого острова и одноразовый привет любимой писателем (Древней) Греции. Отметим, что к этому моменту я знала, как сильно он любит говорящие названия. Майкл Циско, как лучший, чем я, читатель (пока речь не заходит о «Призраке дома на холме»), сразу углядел, что Киклады — это ЦИКЛады, и Салли не просто гомункул (что и так ясно), а гомункул, постоянно воспроизводящий себя. Сразу становится немного понятнее, как распространилась весть о смерти её отца, почему в доме два спальных места и т.д. Тут Циско останавливается, чтобы завести свою шарманку о вечном возвращении различия, а мы продолжим.

Что ещё известно о Кикладах? На Киклады богиня Лето сбежала, чтобы, укрывшись от Геры, родить Аполлона и Артемиду. Артемида покровительствует роженицам, она также богиня целомудрия, спутницы которой дают обет безбрачия. Недавно разрешившаяся от бремени Салли приглашает на острова рассказчицу, разочарованную в любовной жизни. Имя Салли, вероятно, происходит (у Эйкмана) от латинского salix — «ива», а один из эпитетов Артемиды — Лигодесма («обвязанная ивами»).

Но ещё интереснее, что на архипелаге можно найти прообраз женского гомункула — кикладских идолов. Это преимущественно женские мраморные фигурки разных размеров. Об их назначении до сих пор ведутся споры, возможно, они использовались в том числе в качестве кукол вне связи с какими-либо религиозными практиками. В отличие от известных палеотических Венер это не изобильные, а андрогинные и меланхоличные женщины. Неудивительно, что Эйкману они так понравились.

Доделываю ролик про одну мангу Дзюндзи Ито и тем, кому, в отличие от меня, он нравится, предлагаю в его работах поискать мании, а потом полистать двухтомник Omnicide Джейсона Бабака Мохаггега и попробовать что-нибудь из этого извлечь.

Писала небольшой текст про Дзюндзи Ито, в него не втиснулось кое-что о метаморфозах и лицах в фильмах ужасов.

Бывает ли так, что вы смотрите на лицо другого человека и видите, как сквозь привычный образ проступает лицо постарше или помоложе, помягче или пожёстче — всё в таком роде? Словно черты решают перегруппироваться вокруг другого центра, выстроиться в соответствии с немного другим паттерном, так что одни скрываются от взгляда, а другие выныривают наружу. Это вызывает странное ощущение.

В «Спирали» Дзюндзи Ито такая незначительная деталь как шрам вдруг целиком захватывает лицо девушки — читателям очень нравится. Мне не нравится «Спираль», но я получаю огромное удовольствие от метаморфоз, которые не требуют сверхтяжёлого грима, изменения до неузнаваемости. В «Близнецах» Синъи Цукамото один актёр играет двух (или трёх) персонажей: утончённое лицо скругляется и вздувается, когда он наклоняется над колодцем, аристократическая бледность превращается в мертвецкую белизну. В «Прочь» Джордана Пила актриса Эллисон Уильямс носит чёлку, и её красивая крупная челюсть начинает перевешивать верх лица — в этой челюсти прячутся зубы хищнических намерений в отношении главного героя. Речь не только об актёрской игре, но ещё и о свете, угле съёмки, гриме и т.д. Это метаморфоза, происходящая и неожиданно, и закономерно: болезненность, озлобленность, уродство всегда были здесь. Такие монстры ощущаются «настоящими», в отличие от, например, этого как его из «Странных дел».

Я в целом не против тяжёлого грима и CG, и метаморфозы бывают разные, но мне особенно нравятся те, что ретроспективно кажутся естественными, логичными, необходимыми, те, что не приносят ничего нового извне. Не самые удачные формулировки, но будем считать, что мы друг друга поняли.

Хотела это засунуть во вступление к рассказу о грибных странных историях, но вышло длинно и не совсем о грибах.

Разумные фантастические грибы обычно напоминают коллективный разум. Нынешний интерес к грибам, я думаю, отчасти связан с современными страхами и соблазнами, для которых хайвмайнд служит удобной метафорой. Это страх перед глобализацией, миграцией, ассимиляцией, смешиванием до однородности. В то же время это фантазия о солидарности, устранении абсурдного насилия человека над человеком, вроде голода или бездомности. Фантазия о безопасности. Она воплощается в образах довольно скучной утопии, либо закрытой для нашего вида, либо подразумевающей известный подвох. В хайвмайнде каждый индивид есть не цель, но средство для всех остальных. Или свобода и самореализация, или безопасность и чувство общности. Не дай бог помыслить что-нибудь за пределами ложной дихотомии, ведь как тогда герой или героиня будут защищать статус кво с обещанием разобраться с войнами, бедностью и прочим позже, не прибегая к радикальным мерам? На всякий случай подчеркну, что мне не хотелось бы стать безликой частью улья — мне хотелось бы увидеть не безликие ульи и взаимодействие с ними, не сводящееся к простому отказу. Возможно, мы могли бы научиться чему-нибудь у хайвмайнда, сохранив свои видовые особенности? Не знаю.

Так вот, я посмотрела Pluribus и с удовольствием прочитала километры споров о том, стоит ли менять карьеру писательницы ромфэнтези на всеобщее здравоохранение или нет? Всё как-то неожиданно неоднозначно. Может быть, нам показали какую-то новую интересную версию коллективного разума, привели новые аргументы в пользу присоединения к нему? Нет. Плюрб отстой. Никакой приватности, никакой личной цели и даже роли в работе на общее благо, потому что все обладают плюс-минус навыками всех остальных, никакого искусства и т.д. К тому же улей вот-вот заморит себя голодом. Качество предлагаемой героям и зрителям утопии ухудшилось, а спрос возрос. Что изменилось?

Видимо, настоящее знаменует конец мифа о самореализации в мире капитализма. Частный его случай — «творческая» профессия — умирает на обочине, пока результаты труда художников, аниматоров, писателей и прочих становятся кормом для ИИ. Современный музыкант это не обладающая богатым внутренним миром личность, а придаток стриминговой машины, которая пережёвывает его песни, заменяет их сгенерированными по образцу и выплёвывает голое человеческое тело на рынок уже очевидно отчуждённого труда.
Про надежду на солидарность и говорить нечего. Люди отчаянно жаждут её, потому что переживают понятное чувство уязвимости перед будущим. На что я всегда могу рассчитывать? Здоровье уходит, ум притупляется, характер... Одна черепно-мозговая травма, одна генетическая случайность, провоцирующая развитие психического расстройства, и вот моя воля уже не совсем моя. В конечном итоге я могу рассчитывать только на милость окружающих. При этом мы не в состоянии помыслить сообщество, выходящее за пределы семьи, которая есть не у всех, которая не всегда бывает доброй, члены которой сами нуждаются в поддержке.

В общем, в улье, конечно, нет ни свободы, ни самореализации, но вне улья их тоже нет. Зато в улье тепло и безопасно, зато в улье люди не умирают в одиночестве, брошенные на произвол судьбы равнодушным миром. Я, конечно, знаю, что это фальшивая утопия. Я от себя не отрекусь. Правда, в реальной жизни мне никто отречься не предлагает. Пожалуйста, предложите мне хотя бы такую ущербную, унылую, обречённую на смерть утопию. Фантазию о неотвратимом, но хотя бы безмятежном конце всего. Уговаривайте меня, соблазняйте, а я буду вяло сопротивляться, потому что «мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться».

Ну, ничего, однажды этот театр жалости к себе закончится, и у нас будут лучшие утопии, лучшие грибные метафоры и мечты великие, прекрасные и просторные.

Посмотрела Hokkyoku Hyakkaten no Concierge-san про универмаг, в котором люди обслуживают (в том числе вымерших) животных. Приятно поглядеть на разнообразные фигурки прямоходящих зверей в костюмах и традиционной одежде, с сумочками и рюкзаками, в шляпках и кепках. Мир, состоящий не из 2-3 болванок, на которые натягиваются все дизайны персонажей. Узнаваемые рожки да ножки, уши, лапы, хвосты не только на переднем плане, но и на задворках кадра...

При виде утопии-универмага, где не у всех её обитателей есть деньги, чтобы потратить их на консьюмеристские радости, хочется повеситься. Фильм заканчивается рождественским чудом: одна девочка записывает для другой — очень больной — девочки, чья мама не может себе позволить купить подарок на единственную монетку, экскурсию по магазину: вот отдел брендовой косметики, вот отдел парфюмерии, а вот трогательные истории зверей, получивших свои праздничные подарки, потому что им это по карману (выкуси, очень больная девочка). Воистину фантастическое место, где люди искупают перед животными вину за истребление целых видов и уничтожение окружающей среды. Как вам такое утопическое воображение?

От злости вспомнила, что давным-давно планировала сделать небольшой утопический ридинг, чтобы читать Блоха, Сувина, читавшего Блоха, Джеймисона, читавшего Сувина, читавшего Блоха, — или другие тексты, если нас соберётся больше одного человека. Сделала: https://t.me/+X4hv57ehKHw4Y2M6.

Говорите что хотите, клепайте раз в неделю видеоэссе с Мией Гот, Меган Фокс и Флоренс Пью на обложке, но никакой категории кино про female rage не существует (не то чтобы с male rage дела обстояли лучше), потому что не любой акт насилия следует считать проявлением гнева, не любой нервный срыв следует приравнивать к состоянию ярости.

В большинстве фильмов, которые упоминаются в категории, насилие или утилитарно, или расходится равнодушными волнами от точки, в которой уже нет никого, кто мог бы испытывать хоть какие-то чувства — мы видим сломленных, практически отрешённых от происходящего, опустошённых героинь. Если они кричат, то это не рычание бешеной собаки, а надрывный вопль раненого животного, мечущегося туда-сюда на последнем издыхании. Эти героини вызывают определённую симпатию и жалость. Я думаю, что зритель зачастую испытывает лёгкое возбуждение или даже облегчение в сценах насилия, но не ощущение опасности, не желание сжаться, приподняться на цыпочки и стать невидимым, как в присутствии по-настоящему гневливого человека. Самое страшное в чужом гневе, наверное, не его разрядка, а наблюдение за вскипанием, за клокочущим внутри человека пожаром, который сам себя питает и распаляет, за бурлящей в нём ненавистью (да, да, ко мне лично). Кажется, что гнев не однозарядное ружьё, он не должен растворяться в насилии, когда он затихает, то не исчезает, а прячется.
Может, нет здесь никакого противоречия, и я просто пытаюсь смотреть на гнев извне, когда нужно изнутри, или упускаю стадию кипячения, жалуясь на изображение разрядки? Я считаю, что разрядке в большинстве этих фильмов предшествует накопление тяжести, отчаяния и усталости, то есть мне под видом кино о самовозгорании всё время пытаются продать кино про то, как кто-то вынул пробку из слива, и злого мужика/соперницу/родителей окатило холодной водой. Плохо ли это? Необязательно. Хотите ли вы поговорить о том, насколько соотношение долей отчаяния и гнева влияет на политическое прочтение фильмов о женщинах? Я уже приуныла от подобных разговоров. Готова ли я к спорам о значении слов «гнев» и «ярость»? Нет, не готова, но любые мнения приветствуются.

Решила прощупать почву поискать русскоязычные подкасты о литературе ужасов. Нашла полторы штуки, скорее мёртвые, чем живые. Докликала до аналитических подкастов про хоррор-фильмы с профессиональными кинокритиками в роли ведущих. Из прослушанного я поняла, что профессиональные кинокритики — это люди, знающие по именам режиссёров/актрис/актёров/сценаристов, которые через предложение употребляют слова «экзистенциальный» и «хтонический» в самом широком смысле (то есть ни в каком), делают какие-то красивые звучные обобщения, не подкреплённые примерами, и пересказывают друг другу сюжет под видом анализа. Иногда ещё доедают за какими-нибудь зарубежными рецензентами. С другой стороны, это немного лучше вечных литературных вопросов: «А не сдулся ли Стивен Кинг?»; «Был ли Г. Ф. Лавкрафт расистом?» (да, был, когда же вы успокоитесь).
Три столпа русскоязычной культурной аналитики: нытьё о повесточке, воровство, вода.