Конечно же, с этим наотрез откажутся соглашаться те, кто убеждён, будто развитие мира было сугубо прогрессивным, чисто поступательным, движущимся неуклонно вверх, в первую очередь разнообразных марксистов; таких вместе с Видаль-Накэ хочется спросить, «должны ли мы … отказаться от сопоставления воинских порядков средневекового Запада и гомеровского общества на том основании, что одно из них, по терминологии Маркса и Энгельса, принадлежит к „рабовладельческой“ общественной формации, а другое относится к „феодальному“ периоду?»; это, разумеется, риторический вопрос.

Итак, если бы и было правдой, что только христиане додумались до однонаправленного времени, то применить на практике своё открытие им вовсе не удалось.

На деле уже у Гомера, то бишь «у истоков греческой литературы», пишет Видаль-Накэ, «друг другу противопоставлены два типа времени, в отношении которых уже возможно использовать определения „ощущаемое“ („воспринимаемое чувствами“) и „умопостигаемое“».

Первый тип времени, как нетрудно догадаться, впоследствии вдохновит Гераклита сочинить его мир, где изменяется всё и нет ничего вечного, кроме вечного изменения, а Платона — его измерение кажущихся чувственных копий, подобных теням от костра, которые отбрасывают настоящие предметы. Второй же, напротив, приглянется Пармениду и его реальности, где ничто не изменяется, а также опять же Платону, но на этот раз в контексте его занебесной области вечных и неизменных идей-эйдосов.

Согласно Видалю-Накэ, у Гомера мы видим желание «поведать историю с самого начала», что, однако трудно сделать в мире, где «мы ничего не знаем, молву единую слышим», потому-то поэту и нужен другой, из которого одного только и можно узнать, как было на самом деле. Этот иной мир исследуется не чувствами, а, например, божественным вдохновением, потому-то Гомер и вынужден обращаться к музам, дочерям Мнемосины, или Памяти: «вы вездесущи и знаете всё».

В мире богов, где пребывают эти музы, царят иные законы, и время там скорее условность; всё здесь остаётся неизменным, вечным, а если что и изменяется, то только задним числом; Платон описывает это в «Пармениде» так: изменения возможны только в «странном по своей природе „вдруг“, находясь совершенно вне времени». В «Федоне» он выражает уверенность, что «если бы возникающие противоположности не уравновешивали постоянно одна другую, словно описывая круг, если бы возникновение шло по прямой линии, только в одном направлении … все в конце концов приняло бы один и тот же образ … и возникновение прекратилось бы».

В то же самое время можно без труда отыскать немало примеров понимания линейного времени греками. Так, «Теогония» Гесиода, которая рассуждает о деградации бытия, не знает цикла. Пять веков там сменяют друг друга, и каждый хуже предыдущего, но в конце нет никакого возвращения назад, движение там линейно. Как отмечает Видаль-Накэ, события у Гесиода «разворачиваются в прямолинейном времени … у истории богов есть „направление“»: «преж­де все­го во все­лен­ной Хаос заро­дил­ся, а сле­дом широ­ко­грудая Гея», и т.д.

В том же «Пармениде» Платон рассуждает о времени, которое «идет вперед» и определяется переходом из «прежде» к «потом». Также и в «Теэтете» из утверждения Протагора, что «знание есть ощущение», вытекает, что «все движется». «Все, чему присуще возникновение», подчиняется этому закону, пишет философ в другом месте.

По словам Алкмеона, люди «погибают потому, что не могут соединить начало с концом», i.e. из-за того, что их существование линейно, в отличие от богов, которые пребывают в цикле и потому бессмертны. У Ксенофана «боги отнюдь не открыли смертным всего изначально, но лишь со временем мы изучаем новое», а Сизиф в драме Крития говорит, что «было время, когда жизнь людей была еще неустроенной».

⬅️ «Цикл и линия», 2/3 ➡️