Современность для него словно и не существовала по истине, будучи лишь эхом чего-то куда более великого, эдакий набор жалких отражений вечных универсалий. Например, Гийом Тирский (XII в.) столь презирал современные ему нравы и мораль, что считал их достоверное отображение способом превратить повествование «скорее в сатиру, нежели историю».

Такой же была манера уже у Сульпиция (IV–V вв.), а Исидор Сивильский (VI–VII вв.), кроме того, прямо утверждал, что в случае, если речь идёт не о событиях, которые наблюдались лично, написание истории и должно состоять в рерайте древних источников. Итак, заключает Смолли, когда читаешь историю того времени, «античные и библейские персонажи то и дело встают на пути повествования», заслоняя собой реальность; при этом автор «присваивает (appropriated) их образы», подгоняя под своё время.

Особенно это касается речей, которые чаще всего в приписанных им устах звучат откровенно неуместно. Это потому, что те их и не изрекали, но они были взяты, например, у Саллюстия. Считалось, что только так (или же как Цезарь, ну и т.д.) и может говорить, например, настоящий военачальник — который сильно терял в правдоподобности, если от него слышали нечто оригинальное.

М. Оттер (1996) полагает, что всё вышеописанное делалось во многом осознанно, поскольку средневековые авторы по-своему понимали «текстуальность» (textuality) истории, — т.е. тот факт, что доступные нам тексты представляет собой лишь репрезентацию реальности, с ней самой будучи связаны весьма условно. Ведь уже Исидор удалял от друг от друга res gestae (дела) и narratio (повествование). Если так, то это ещё хуже перед нами довольно актуальный, постмодернистский взгляд, который аналогично считает, что объективной истины не существует, но есть только попытки интерпретации реальности. Согласно Оттер, в Средние века эту уязвимость не только осознавали, но и, так сказать, иронически обыгрывали: соответственно, они не то, что намеренно врали, а просто были убеждены, что в любом случае творят скорее литературу, нежели науку, а потому спрашивали себя — почему бы не последовать тому совету, который дают в случаях, если не можешь нечто победить?

Согласно менее академическому объяснению, об истории определённых периодов просто очень уж мало чего сохранилось, отчего по большей части её приходилось додумывать, такими «заплатками» порой «латая». Однако мотивы, по которым так вышло, в конечном итоге не так важны, ведь результат всё равно один: мы не в силах понять, где именно в подобных «исправленных» сюжетах нарративная ткань перестаёт быть «дополненной реальностью» из заплат прошлого, а значит — не можем быть уверены и в том, осталось ли в них хоть что-то от их изначальности, исторической истины, или же они представляют собой лишь историесодержащий продукт. При этом многие народы только в таком виде и знавали Клио, отчего с уверенностью судить об их прошлом становится затруднительно…

Ещё в XVIII–XIX вв. не принято было церемониться по этому поводу с выводами: например, Э. Гиббон в своём opus magnum (1776–89) приходил к выводу, что «искусство и гений истории … никогда не были известны азиатам, которым неведомы законы критики». Также и Гегель (1993 [1822–30]) был уверен, что «Китай и Индия находятся … так сказать, за пределами всемирной истории», и, хотя там «имеются очень древние предания … у них нет истории». То же верно, согласно философу, для арабов и других восточных народов — всех их он называл «неспособными к историографии», будучи уверен, что у них «нельзя искать того, что мы называем исторической истиной и правдивостью, рациональным».

Соглашавшийся с ними Энгельс, в то же время, к «внеисторическим» (geschichtslose) народам отнёс и ряд европейских. Если, однако, воспринимать это понятие не географически, но социокультурно, как временное своеобразное состояние упадка, Средние века оказываются как раз «реазиатизацией» Европы, когда азиатами стали все.

#iskander
⬅️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 2/18 ⤴️➡️