Согласно Ф. Шахермайру (1953), легко проследить «контраст … между греческим полисом, который был основан на принципе личных связей, и городами Востока, имевших территориальный базис. Идея вавилонян выражалась мыслью „люди области, которую занимает город Вавилон“». Напротив, пишет Ж.-П. Вернан (2006 [1983]), «для древних греков город не являлся простой местностью. Они говорили не об Афинах, но об οἱ Ἀθηναῖοι, афинянах». Аналогично мыслили и римляне.

Отсюда следует, что если популярная и в т.ч. императорская власть, восходя к римскому принципу, правит самим народом, который населяет территорию, то король-помазанник владеет землёй как вотчиной, а люди уже как бы прилагаются к ней. В конечном итоге даже СРИ, хоть и являлась, помимо того, что ni Saint ni Romain, также ni Empire, всё же в нач. XVI в. добавляет к названию такую характерную часть как «германской нации». Вот и Людовик XVI был королём Франции, но Наполеон I — императором французов.

Тут уже нетрудно понять причину, по которой фэнтези предпочитает королевство империи. Последняя жанру явно видится слишком повседневной, даже современной — что и неудивительно, ведь европейцы вернуться к античному уровню пытались намеренно, едва-едва (да и то не совсем) его добившись. Где тут экзотика, нечто чудесное, незнакомое, невиданное? Уже А. Сапковский замечал, что целевая аудитория фэнтези хочет читать о чём-то, далёком от привычной обрыдлости, ей присущ эскапизм и «тлеющее внутри желание сбежать от гнусной и пугающей действительности, от окружающей его бездуховности и бесчувствия … от „прогресса“».

Уорд-Перкинс подтверждает, что дело тут действительно в том, что массы «предпочитают читать о вещах, совершенно не подобных знакомым по собственному опыту». Вот почему он отмечает нарастающее падение интереса к Античности с тех пор, как выяснилось, насколько эта эпоха была подобна нашему времени, и общество древних было ничуть не менее капиталистическим. Как он пишет, «способность римлян массово производить высококачественные товары и распространять удобства по всей стране очень уж напоминает наше собственное общество, с его буйным и ненасытным материализмом».

Вместо этого, продолжает историк, народонаселение предпочитает читать, например, о святых аскетах, живших в конце или после Римской империи, выгодно контрастирующих с «нашим временем … материалистичным и „порочным“». При этом подражать такому святому никто, понятно, не планирует: ведь только тогда «он смотрится весьма привлекательно, покуда мы наблюдаем его с подобающей дистанции». То же касается и наступившей после империи эпохи королевств, Средних веков, реалии которой в большинстве случаев фэнтези и воспроизводит: о них любопытно читать, но кто всерьёз захотел бы в подобном сеттинге жить? Здесь вспоминается одна из самых первых критических заметок о Star Wars, сделанных в СССР, где, кроме прочего, были такие строки: «Массовый зритель охотно „клюет“ на подобные образчики „искусства“, чтобы потом, выйдя из зала, почувствовать, что за его пределами все-таки спокойнее».

Война, какой её вёл Рим, тоже не отвечает предпочтениям жанра. Слишком уж методологически она велась древними: не эффектно, а эффективно. Личному подвигу древние предпочитали натиск отрядов, слитых в единый кулак. Для пафосного превозмогания тут немного места. Другое дело — римляне как враги, вот это совсем другое дело, ведь кто не любит, когда underdog в последний момент невиданным манёвром одолевает фаворита, одерживая то, что Толкин обозвал εὖκαταστροφή?

⬅️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 2/7 ⤴️➡️