Итак, магия это нечто большее, чем просто самая примитивная стадия вызревания религии или пик когнитивных способностей первобытного человека. Но что же именно она такое? 

В то время как Фрэзер и Тайлор оба были чисто кабинетными учёными, чуждыми полевых исследований, наследующие им антропологи действовали иначе. В частности, Б. Малиновский (1925) три года бок о бок прожил с аборигенами Меланезии, обнаружив в процессе, что магия для них в чём-то сродни психотерапии, к которой они обращаются только в ситуации бессилия, тем обретая иллюзию контроля. Много позднее К. Леви-Стросс (1985) тоже отмечал это сходство, даже заявив, что весь психоанализ является всего лишь попыткой переоткрыть то, что первобытному человеку известно испокон веков, в т.ч. оральную и анальную стадии.

Впоследствии Э. Дюркхейм (1912) вывел свою знаменитую дихотомию сакрального и профанного, отнеся к первому как магию, так и религию, — что не помешало его ученику М. Моссу (1903) резко их противопоставить.

Чтобы понять, почему он так поступил, нам следует сперва осознать некий нюанс, для современника далеко не очевидный: как сообщает Дж. Клоппенборг (2019), понятие «религия» наших дней «является анахронизмом … когда применяется к древности», ведь мы ему противопоставляем «светскость», отсылая к разделению церкви и государства — однако наши предки видели ситуацию совсем иначе. 

Так, Цицерон антонимом religio видел superstitio, т.е. суеверие — не только чрезмерное, но ещё и неоформленное справление ритуалов. Причём всё это справедливо отнюдь не только для т.н. «язычников», но и христиан как Античности, так и Средних веков: всем им не было абсолютно никакого дела до того, во что ты там веруешь у себя в глубине души, но интересовало лишь что ты публично демонстрируешь; религиозность в те времена была почти исключительно общественным явлением, способом коллективной идентификации. От гражданина ожидалось, что он будет следовать общепринятым культовым практикам, потому-то греч. πίστις и лат. fides означали в первую очередь «верность» (отсюда: semper fidelis); иное же поведение означало социальное самоубийство. Нынешнее же отношение, продолжает Клоппенборг, основанное на личных переживаниях индивида, некоем его «духовном пути», есть продукт лишь самых последних веков, дитя Реформации и Просвещения, в общем, дитя модерна. Так оказывается, что в том смысле, в каком религию понимали древние, это явление на Западе (в т.ч. и у нас) сейчас просто не существует, есть одно только superstitio.

Таким образом, тем магия для древних по существу и отличалась от религии, что была скрытым от глаз явлением, тайной практикой, — а значит, и запрещённой. При этом она вовсе не исключала поклонения богам, просто в этом случае таких, о почитании которых распространяться особо не следует: так, у Аполлония «Медея … бессменно в храме Гекаты службу несла, ибо жрицей она состояла богини».

К. Клакхон (1944), изучавший индейцев Навахо, пришёл к тем же выводам: магия, по его словам, есть «воздействие на события сверхъестественными методами, находящимися под общественным запретом». Впрочем, верным всё это будет далеко не для любого общества: согласно М. Дикки (2001), многим из незападных культур подобное противопоставление просто неведомо. Нам же важно, что оно безусловно оказывается справедливым для греко-римского мира — и наследовавшему его мировосприятию христианского. 

В случае греков всё оказывается ещё интереснее, поскольку словом μαγεία они обозначали как раз религию… просто не свою, но древнеперсидскую. Так, автор диалога «Алкивиад I» упоминает того, кто «преподает магию Зороастра, сына Ормузда; суть ее в почитании богов (θεῶν θεραπεία)». Вот и Ксенофонт не раз упоминает магов в «Киропедии», и всегда у него идёт речь о жрецах.

#mageia
⬅️ «Как правильно волшебствовать», 2/6 ➡️