В версии «Истории бабушки» этот вервольф также просит Шапочку раздеться, лечь с ним в кровать, а всю одежду бросить в огонь, ведь она «больше не понадобится», а бабушкина кошка, кроме того, в открытую называет девочку «шлюхой». Немудрено, неправда ли, тут увидеть некоторый сексуальный подтекст?

Не приходится, соответственно, удивляться, что анализ сказки столь часто уходит в эту сторону, и что оным увлекались именитые и не очень психоаналитики. Например, Фромм, действуя в лобовую, видел в проглатывании волком Шапочки попросту иносказание для полового акта.

Соглашались с этим и феминистки, добавляя, по своему обыкновению, что речь тут явно идёт не о добровольном сексе. Скажем, С. Браунмиллер (1975) придерживалась мнения, что «„Красная шапочка“ есть иносказание изнасилования». Мораль же, которую отсюда можно извлечь, утверждала она, заключается в том, что тому, кто хочет избежать оного, «лучше держаться ближе к хоженой тропе, не отклоняться, не искать приключений».

Подобный редукционизм, хотя и подлежит, конечно, осуждению, вовсе не означает однозначной неправоты. Ведь и Перро в конце своей версии уточняет, что в особенности его наказ касается «девиц, красавиц и баловниц», которым следует осторожничать, «в пути встречая всяческих мужчин», чьих «нельзя речей коварных слушать», ибо то опасно для девичьей чести. После чего прозрачно намекает, что речь шла не совсем о волке.

У Гримм героиня «не знала, насколько то был дурной (böses) зверь, и ничуть его не испугалась», из чего вновь видно, что волк перед нами вовсе не настоящий, в случае которого и знать-то нечего. Дурной? В каком это смысле? Тут речь идёт явно о неких наклонностях *kóryos, из-за которых девочкам и вообще женщинам в лесу с ними и правда не стоило встречаться. Как сообщает компаративист Р. Цебриан (2010), в таких местах, на вольном выпасе, он преимущественно «практиковал грабеж скота и женщин: занятий, являющихся основной темой индоевропейских эпосов».

Причём подобное было там не просто дозволено, но даже обязательно. Согласно М. Ф. Корецкой (2014), в маргинальной зоне от *kóryos требовались «мародерство, сексуальное насилие, бессмысленное убийство младенцев, разного рода надругательства над трупами», иначе говоря, «нарушение на вражеской территории всех табу, старательно соблюдающихся дома». В пределах родного полиса, разумеется, волчий юноша ничего такого себе не позволял, там он вёл себя «как надо»: там, по Михайлину (2005: 344), «оскорбление, нанесенное „статусной“ женщине, карается не менее, а зачастую и более сурово, [нежели таковое в адрес мужчины]».

Напротив, в условиях «Дикого поля», или, точнее, тут (и зачастую) — леса, всё иначе: там, сообщает Корецкая, «нельзя … вести себя так, как будто ты до сих пор сидишь в собственном доме, неподалеку от отеческих могил». По В. Ю., в таких местах «„правильность“ … хюбристична … [и] нарушает права „здешних“ богов», которые за неё сурово карают. Такой вот своеобразный Deus vult.

Иными словами, *kóryos в шкуре волка, узрев девицу в лесу, был практически обязан, согласно своему мировоззрению, подвергнуть её надругательству — примерно как к этому склонны определённого рода приезжие в некоторых странах, для которых эта территория тоже проходит по категории дикой, а местные женщины — доступных. Тут всё обстоит именно так, как это характеризовал М. А. Лабковский: «Изнасилование вместо „здравствуйте“».

Человек, одетый волком, с насильником ассоциировался довольно прочно. Так, Лонг упоминает, что «Дор­кон решил напасть на Хлою, когда она будет одна», для чего «придумал он хитрость … взял он шкуру волка огромного … натянул он её на себя … голову — как воин шлемом, волчьей мордой с разинутой пастью покрыл». «Хитрость» эта вышла ему боком, поскольку собаки Хлои приняли его за настоящего волка и стали рвать на части. Да и вообще малопонятно, как она могла помочь в осуществлении цели, и, без сомнения, имела лишь ритуальный, символический смысл.

#red
⬅️⬆️ «Экзорцизм кулака. Подлинная история Красной Шапочки», 4/6 ⤴️➡️