Сказки! есть ли среди явлений человеческой культуры, связанных со словесностью, более известное? Впрочем, по идее это говорит совсем не в их пользу, сразу же предполагая значительную степень примитивизации повествования. Ведь таков неизбежный удел всего, что желает стать хотя бы отчасти массовым: для этого ему придётся как бы поступиться частью себя, стать тем проще, чем более широким слоям населения оно хочет стать доступным. Иначе быть и не может, ведь выравнивание всегда происходит по нижней возможной планке.

Вот и упрощённый пересказ легенд и мифов, в особенности предназначенный для детей, легко переходит определённую черту, после которой неизбежна кастрация сюжета. В итоге получаются версии, совершенно отрешённые от первоначального замысла и редко позволяющие, так скажем, заподозрить в них наличия интеллектуальной глубины. Неудивительно, что такие оказываются низведены до утилитарно-бытового назначения, когда в их существовании не видят смысла за пределами чтения детям перед сном.

О семиотических поисках в подобных огрызках и говорить не приходится, а кроме того сама возможность здесь герменевтики у широких масс вызывает чаще всего насмешку или даже прямую неприязнь. Принято полагать, что проще сюжетов, чем сказочные, и быть не может, наивность fairy tales видится хрестоматийной.

Приходилось, скажем, встречать прибаутку, которая «Красную шапочку» характеризовала как «явно философский труд … где волк есть искушение хаосом, которому подверглась девочка, а её спасли охотники, борцы за чистоту леса». Что подразумевалось как стопроцентный стёб, автор этих строк был убеждён, что подобного смысла в «простой детской истории» не может быть по определению, в том состоял их юмор.

Исследование, восстанавливающее первоначальные смыслы, а в особенности такие, которые сейчас принято от юных стыдливо прятать, легко может спровоцировать возмущение в духе: «Ой, сколько всего напридумывали, да это же явно из современной развращённой головы всё взято», «Вы зачем невинную историю опошлили, не надо моё детство портить, да где вы вообще это всё увидели там», и т.д. и т.п.

Другие же, не такие простаки, всё же ощутившие некие скрытые слои в недрах нарратива, могут признать это словами навроде: «Ну да, сказки вообще-то не для детей писались первоначально. Это не новость». Тут они, однако, ошибутся: как раз для них, просто отношение к тому, что молодняк должен знать, а что нет, было совсем иным.

В наши дни считается очень плодотворным такой тип воспитания, при котором от дитяти всячески скрывается реальность, вместо которой подсовывается сильно приукрашенная картина мира. При этом неизбежный когнитивный диссонанс по завершении каждый раз захватывает такого родителя врасплох. Скажем, последние века два с половиной от ребёнка ожидается сексуальная наивность, из-за чего, собственно, из сказок и прочих мифов в пересказах для младшего школьного и удалён сексуальный элемент. Воображается, похоже, что ежели они не знают чего-либо, то не смогут с этим и столкнуться, т.е. перед нами желание защитить от зла, изолируя от знания о нём: see no evil, do no evil.

Нечто подобное, как считается, пытался с отцом-основателем буддизма провернуть его царственный отец, кончилось же это тем, что оный Сиддхартха только на 30 году жизни увидел впервые нищету, болезнь, смерть и т.д. и был, мягко говоря, шокирован этими реалиями. В христианстве и иудаизме и вовсе момент познания человеком добра и зла считается первородным, самым страшным грехом.

Затем же и сочиняются в ответ на общеизвестный вопрос всякие глупости по поводу аистов, капусты и проч. Впрочем, в последнее время, кажется, уже совсем всем стало ясно, что подобное только вредит, и возрастом, с которого уже всё следует знать, является никак не более поздний, чем 6 лет: потому что потом одноклассники и так всё расскажут, а если очень не повезёт, то и покажут. В прежние же времена от детей никогда не скрывали, что их ждёт в этом мире, полном, чего уж там, зла, — но готовили к схватке с ним с ранних лет.

#red
«Экзорцизм кулака. Подлинная история Красной Шапочки», 1/6 ⤴️➡️