Замалчиванием же ничего хорошего не добиться: так, пишет Плутарх, ведь и «искусству врачевания приходится исследовать недуги, а искусству гармонии неблагозвучия ради того, чтобы создать противоположные свойства и состояния». Только представьте, как медицина и музыка выглядели бы, если бы пренебрегли подобным!

«И даже самые совершенные среди искусств … отнюдь не хвалят невинности, кичащейся неведением зла, но считают ее признаком незнания того, что обязан знать всякий человек, желающий жить достойно», пишет он. Того же мнения позднее был Ницше: «Утверждение и отрицание связаны неразрывно друг с другом. Можно быть добрым только тогда, когда умеешь быть и дурным».

Итак, нет ничего положительного в том, чтобы пытаться спасти дитятко от этого мира, навек укрыв его своей юбкой. Это способствует только рецидиву Серебряного века, — и не того, который поэзии или хотя бы комиксов, но гесиодовского, когда «сотню годов возрастал человек неразумным ребенком, дома близ матери доброй забавами детскими тешась», «а наконец, возмужавши и зрелости полной достигнув, жили лишь малое время, на беды себя обрекая собственной глупостью».

Впрочем, прежде чем изучать версии, не пострадавшие от упрощения, стоит обратить внимание на то, что мы зачастую не способны прочесть и «неочищенные». Даже произведения нашей собственной культуры полуторавековой давности нельзя с наскока восприять так, чтобы увидеть сходу хотя бы малую часть культурного кода, который там был заложен автором. В этом легко можно убедиться, открыв, скажем, знаменитый анализ Набоковым «Евгения Онегина», где и последняя строка может разбираться не одну страницу. (Весьма характерно, что доводилось встречать людей, которые искренне не понимали, зачем это можно делать, ведь что мешает «просто читать» текст: о чём и речь.)

С текстами же, которые куда более удалены от нас по времени, всё становится ещё хуже: скажем, та же «Илиада», читаемая вне контекста (например, особенно удачно его даёт В. Ю. Михайлин на своих лекциях), просто не может идти впрок. «Такой-то совершил такие-то дела тогда-то» — вот наивысшие смыслы, которые в этом случае извлекаются из текста. При этом многим кажется, что это-то и было чтение, тогда как на деле подобная деятельность именуется «книгоглотательством», пресловутым «смотришь в книгу — видишь фигу». В школе на уроках литературы пытаются учить не делать так, но зачастую осуществляют субверсию.

Вот и сказки где-то с XIX в. стали использоваться лишь для праздного развлечения, прежде же в них всегда имелся очень конкретный «добрым молодцам урок». Этот посыл, в наши дни понятный не каждому филологу или антропологу, для современника был совершенно прозрачен, что и немудрено, ведь он был предназначен для дидактических целей.

Как пишет Михайлин (2005), такие тексты «существовали в контексте сугубо ритуальном и являли собой … план ритуального действа», служили для демонстрации comme il faut, предписывали, как, когда и что надо делать, следует поступать. По его словам, всякий сюжет здесь отвечает за «непрямое постулирование общезначимых в пределах данной конкретной традиции истин», он вовлекает «слушателя (позже — читателя) … в индивидуально-личностный акт „вчувствования“ в судьбу персонажа с одновременным усвоением некой суммы социально значимого опыта»; здесь «под „судьбой“ понимается … изменение статуса персонажа, переводящее его из одного пространственно-магистического контекста в другой».

Итак, искомый пушкинский намёк призван научить, как совершить переход в новое состояние, рассказав, «как оно бывает» в тех условиях, в которые предстоит оказаться. В его функции входит «„переключение“ базисных, зачастую взаимоисключающих моделей поведения при переходе из одной культурной зоны в другую», сообщает Михайлин. В частности, множество мифов и легенд посвящено маргинальному пространству, «Дикому полю».

#red
⬅️ «Экзорцизм кулака. Подлинная история Красной Шапочки», 2/6 ⤴️➡️