Наконец, последнюю причину, говорит Лаэртский, сообщают «некоторые (ἔνιοι)», которые «полагают, что он так прозван за широту своего слова». Здесь даже уже и ему неизвестно, кто именно так думает, это явно совсем молва. Вот и Олимпиодор называет лишь «иных», которые полагают причиной «широкий, разливистый, пространный … слог», а аноним, написавший Prolegomena, кроме того, выбирает эту причину как истинную, не спеша, впрочем, указать для того мотива. Пишет об этом и византийская энциклопедия X в. Суда.

Как заметил уже без малого сто лет назад Дж. Нотопулос (1939), все три версии восходят так или иначе к александрийским биографам. Их в своё время вдохновил пример предшественников: перипатетиков и отцов-основателей жанра биографии как явления, всё тех же Аристоксена и Дикеарха, а также Евдема. В то же время если последние отличаются невероятной добросовестностью, — так, Жмудь (2002) пишет, что «по своему материалу и подходам к науке они весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени» — то эпигоны уже ничуть не могут похвастаться ничем подобным, отличаясь крайней испорченностью. Согласно Нотопулосу, александрийская биография в качестве материала чаще пользовалась «анекдотами, слухами, апокрифами и легендами», нежели чем-либо иным, а те «нередко были [лишь] продуктами воображения». Её заботила больше пикантность истории, скандальность её, а соотношение состряпанного с реальным положением дел беспокоило совсем не в первую очередь.

В частности, ей присущ нарочитый «интерес ко внешности персоналий», в которой биография всегда пыталась увидеть нечто большее, это — её «важная и проговариваемая особенность». То же неравнодушие она испытывала и в отношении имён, так что этим двум близким чертам было трудно не сойтись в страстном тандеме. Здесь мы наблюдаем весьма характерную особенность эпохи эллинизма с присущей ей одержимостью всякими сомнительными практиками, столь контрастирующую с сугубой рациональностью предшествующих архаики и классики.

Вопрос: «Что в имени…?» их всех интересовал, таким образом, вовсе не потому, что они стремились установить научный факт, но из мистических соображений. Логическим апофеозом тут следует считать мнение Оригена, который был убеждён, в том, что «магия не во всех отношениях представляет из себя пустое занятие, как о ней думают последователи Эпикура и Аристотеля», отчего «мы смело можем сказать, что … имена, которые еврейское предание хранит с большим уважением … если они изрекаются в надлежащем и свойственном им порядке и последовательности, имеют особенную силу».

Кроме того, уже в «Кратиле» того же Платона имеется спор о том, что такое на самом деле есть имя. Например, персонаж-эпоним, последователь Гераклита, утверждает, что существуют такие доподлинные имена, которые присущи вещам от природы; им могут не соответствовать те, которые используются нами. У софиста Продика на этот счёт было подробное исследование, с которым, однако, Сократ ознакомиться не сумел, поскольку оно находилось на высших тирах Бусти соответствующий урок стоил 50 драхм; в результате он ограничился тем, который был стоимостью лишь в одну. Впрочем, вероятно, оно было близко к мнению Гермогена, которого «ни разу … не убедили, будто правильность имени есть что-то другое, нежели договор и соглашение», считающего, что «имя никому не врождено от природы» — как общепринято считать и в наши дни.

⬅️ «Аристоклея ономастики, или Как на самом деле звали Платона», 4/5 ⤴️➡️