«История устарела? Появилась новая?» — довелось мне услышать как-то на полном серьёзе, когда я указал на то, что концепция, которой оперировал собеседник, уже не считается актуальной. Ему явно казалось, что «история» — это некий набор раз и навсегда утверждённых представлений, отрицающий саму возможность какой-либо иной трактовки. 

Вот и оппонент, с которым я несколько лет назад вёл публичный спор, в ответ на аналогичное замечание спросил поразительное: «Кто опровергнут, Гесиод?», — так же воображая, что доступная ему интерпретация автора является в то же время единственно возможной, а само допущение ей альтернативы приравнивается к сокрушению самого поэта. Концепция здесь полностью отождествляется с реальностью, и сомнение в ней воспринимается гибелью мира.

По этим примерам хорошо видно, что в народе вообще принято «написанному — верить», приравнивая акт чтения к майевтике (μαιευτική), платоновскому припоминанию неоспоримой и объективной истины, прибывшей напрямую из занебесной области. Поразительно, но, как и предупреждал Ницше, «все еще есть такие безобидные самосозерцатели, которые думают, что существуют „непосредственные достоверности“», а «познаванию дается возможность схватить свой предмет в чистом и обнаженном виде, как „вещь саму по себе“, и ни со стороны субъекта, ни со стороны объекта нет места фальши».

Сама возможность разночтений и иных интерпретаций в глазах глубинария убивает всякий авторитет: по его убеждению, если учёные «опять никак не могут определиться», значит, никакой истины тут нет по определению. Ницше оптимистично относил такой настрой к прошлому: «Некогда считали изменение, смену, вообще становление доказательством кажимости, признаком того, что должно быть нечто вводящее нас в заблуждение».

Вновь замечу, что за вышеописанное восприятие лишь в последнюю очередь следует винить самого носителя, ведь оно им не выбрано, но насильно навязано с ранних лет. В школе его научили воспринимать историю чем-то вроде запоминания нарратива, а потом знакомого с уроков литературы изложения своими словами: вот и вся наука. Как следствие, содержимое учебника он полагает божественным откровением, а сам, таким образом, является чем-то вроде хафиза.

Этот предмет — единственный, сам принцип обучения которому фундаментально изменяется, если им далее решают заниматься профессионально. Все другие науки уже в школе даются (или хотя бы пытаются дать) на совершенно ином уровне: идёт обучение методам, принципам. Но не здесь; вновь вспоминая сравнение с детективом, предлагаю представить курс криминалистики, где вообще не учат тому, как именно расследуются преступления. Всё, что бы там давалось, — это результат, краткое изложение уже раскрытых дел, при этом рассказ о том, как именно велось следствие, процесс обретения вещдоков и такое явление как критика улик, оставались бы за кадром. Предлагаю представить чтение книги этого жанра, где бы вам просто сообщалось по итогу, что преступление совершил такой-то и вот так (и ещё, может быть, почему, но реже), а вот почему мы так считаем, уже не существенно, надо просто верить. Абсурд? Но ведь это и есть то, что в школе выдают за «изучение истории», а в иных местах — за её «популяризацию»…

Разумеется, делается так не случайно: ведь умение работать с историей, понимать, что там к чему, отделять зёрна от плевел для среднего человека даже нежелательно. Подразумевается, что оно вам и не надо, ведь нанятые государством профессионалы уже всё, что надо, надумали, вам же остаётся продукт их жизнедеятельности лишь без особой сопутствующей рефлексии потреблять. В идеале системе бы хотелось здесь своей полной монополии, и тогда бы действительно вышло согласно Фуко (1999 [1975]), который писал, что «власть … производит реальность». 

#mediev
⬅️⬆️ «О ничтожности Средних веков и их „вечном возвращении“», 3/14 ⤴️➡️