Поэт.

Безумный крик и грохот в спальне,
Под вой волков, скомкав листы,
Писатель лёг на пол печально,
Взрыдав взахлёб до тошноты.

Он рвал тетради на отрывки,
как будто память — лишний груз;
слова стекали без прописки,
теряя форму, вкус и пульс.

Не о любви, не о спасенье —
о человеке без лица,
что жил в режиме затуханья,
не помня собственного дня.

Герой его ходил по краю
между «ещё» и «никогда»,
где каждый вечер умирают
не люди — смыслы и года.

Он жил, как строчка без начала,
сорвавшаяся с высоты;
где каждый день звучал сначала,
но не доходил до точки «ты».

Писатель знал его привычки:
как тот молчит среди толпы,
как держит мир на тонкой спичке,
боясь малейшей пустоты.

Он выводил: «Он ищет выход,
но двери стерлись до стены».
И вдруг заметил — почерк тихо
становится чужим внутри.

Строка смотрела слишком прямо,
как взгляд, знакомый много лет;
и стало ясно — эта драма
не вымысел и не сюжет.

Чернила дрогнули. И медленно
он поднял взгляд на тёмный шкаф:
герой стоял там — бледный, бледный,
его же жесты переняв.

Та же сутулость. Те же руки.
Тот же измученный овал.
Как будто текст, сбежав от скуки,
своё начало отыскал.

— Ты сочинил меня, спасаясь
от правды собственной души.
Но каждый стих — признанье, каясь,
ты сам себе его внушил.

Он понял вдруг с холодным страхом:
все главы — исповедь без слов;
герой рождался каждым взмахом
его измученных часов.

Он дописал: «Герой кончается.
Он лёг и больше не вставал».
И в тот же миг строка смещается —
уже не он её писал.

Рука остыла над страницей.
Рассвет вошёл, как приговор.
А книга медленно ложится,
закрыв собой его укор.

И только новая помета
внизу возникла без труда:
«Герой закончен. Нет поэта.
Рассказчик будет жить всегда».