двойной набор букв

​Ну и ещё с удовольствием опубликую здесь эссе, написанное прекрасной Стеллой Авраменко (с большим интересом читаю её канал, в т.ч. делал репост заметки "Чему я научилась у Дэвида Линча"). Работа называется "Греческое сердце в христианском мире: как философия Альбера Камю спасает нас сегодня".

Поводом для написания эссе стал выход новой биографии Камю под названием "Жизнь, которую стоит прожить" (автор - американский специалист по истории Франции Роберт Зарецки). В то же время следует вспомнить, что совсем недавно вышла новая экранизация "Постороннего" Камю, (реж. Франсуа Озон), ну а тема (древне)греческого с новой силой будоражит умы после выхода интерпретации "Одиссеи" от Кристофера Нолана. Отмечу, что уже очень долго не могу настроиться на просмотр какого-либо фильма, но вышеуказанные киноработы однозначно положу себе в закладки.

Лично я познакомился с философией Альбера Камю в университетские годы, где нам предлагался к изучению его труд "Миф о Сизифе. Эссе об абсурде" - но мне почему-то тогда больше запомнилась работа "Экзистенциализм - это гуманизм" Жана-Поля Сартра (Сартр тоже упоминается в эссе Стеллы). Но уже в возрасте 30+ я прочитал "Постороннего" и "Чуму", и эти книги произвели на меня сильное впечатление.

Приведу несколько абзацев из эссе Стеллы:

В 1957 году, получив Нобелевскую премию по литературе, Альбер Камю оказался в полной изоляции. Парижская интеллектуальная элита отвернулась от него, обвинив в трусости, в предательстве дела освобождения и абстрактном гуманизме. Триумф обернулся одиночеством.
...
Личный путь Камю разворачивался на фоне катастроф его эпохи. Рождение в колониальном Алжире, ранняя гибель отца на Первой мировой войне, от которого остались лишь «осколки снаряда, извлеченные из черепа, военный крест да размытое фото». Затем — переезд во Францию, участие в Сопротивлении во времена Второй мировой и, наконец, Алжирская война, зажавшая мыслителя между двух огней.

Наперекор этим катастрофам Камю, подобно герою его эссе Сизифу, упрямо катил вверх собственный камень — верность земному солнцу и живому человеку.
...
Философия Камю не предлагает утешения, но может помочь выжить в мире, в котором нет гарантий. Как известно, «человек внезапно смертен» — но по заветам Камю это лишь повод для нас любить жизнь и ее свет с утроенной силой. В мире, разрываемом противоречиями, можно не соглашаться ни с чем, но хранить верность ближнему. Можно просто молчать, чтобы не множить ложь. И продолжать катить свой камень, упрямо противопоставляя человеческое лицо безликой Истории.

Полный текст читаем здесь.

Бонусом - посты, где я ранее упоминал Альбера Камю:

Фёдор Достоевский
Посторонний
Чума
Эпидемия (Ларс фон Триер)
Человек, который спит (Бернар Кейзанн)

Спустя почти месяц заметила этот пост. Спасибо! Очень приятно)

Каспар Давид Фридрих, «Монах у моря» 1810

Всю жизнь я жила с убеждением, что романтизм — тотально не мое направление. Романтический пафос казался пустым, излишняя «отлетевшесть» героев вызывала закатывание глаз, и вообще все тело свербило от непонимания, зачем, блин, все так драматизировать.

Впервые я почувствовала дух романтизма у Шекспира, представителя эпохи Возрождения, которого сами романтики присвоили в свои ряды. В школе мы прочитали «Ромео и Джульетту» и я помню свои впечатления: неужто нельзя было решить все проще? 🙄 «Два дебила» – сделала тогда я вывод.

«Страдания юного Вертера» Гете тоже были непоняты, была написана глупая рецензия на ливлибе, и, происходи все это примерно в наши дни, я бы, возможно, была в числе тех, кто писал бы о важности психотерапии…Зачем героям вообще вешаться, когда можно не вешаться…

И почему-то меня совершенно не смущало, что готическая культура, от которой я вскоре начала тащиться, есть суть романтическая. И косвенно я продолжала напитываться романтизмом, который вроде и отторгала.

Какой-то перелом в моем сознании случился в обсуждении группы «ПТВП» с коллегой и её слов в их адрес: «Ах, это такие романтики...» Сначала у меня случился когнитивный диссонанс, ведь ПТВП — это панки. Где панки и где романтики? Потом вышла песня «Смотри на Арлекина!» я прослезилась, и все поняла.

Романтический герой — это всегда панк.
Слушая лекцию Рябова о романтизме, я в этом утвердилась.

Романтики, разочаровавшиеся в идеалах Просвещения, противопоставляли им свое мироощущение, и это было настоящим бунтом.

Герой в романтизме всегда находится в разладе с миром, он не вписывается в него и не принимает его законов. Его финал — неизбежная трагедия.

Если в эпоху Просвещения была принята утилитарная этика, и человек вместе с миром сводились к тому, чем они практически полезны (из дерева можно сделать мебель, из человека — работника), то романтики видели во всем проявление божественной природы. Океан в капле воды.

История и ощущение времени у романтиков нелинейно, прошлое никуда не уходит. Просветители же устремлены только вперед, к прогрессу. Все, что ушло — не имеет значения для завтра.

Кажется, что романтики с их глубоким ощущением чего-то большего появились тогда, когда в это было нужно миру. После рационализма Просвещения, после крови Французской революции, когда идеалы рухнули, пришел кто-то, кто снова увидел за фасадом тайну.

Сейчас отличное время, чтобы читать романтиков.

Не время для детективов

Еще летом задумала написать статью под рабочим названием “филологические аллюзии в текстах песен Агаты Кристи”.
Забавно, что моем канале словосочетание “Агата Кристи” всегда подразумевает под собой почившую музыкальную группу, а не писательницу, несмотря на то, что я пишу о литературе.

И вот примерно такая спираль закручивается: прочитать древнегреческие трагедии и эпос, чтобы понимать Гете и Шиллера, чтобы понимать немецкий романтизм, чтобы понимать Ницше, чтобы понимать французских "проклятых поэтов", чтобы понимать готический роман, чтобы понимать кабаре-театр, чтобы понимать декаданс Серебрянного века, чтобы понимать Вертинского, чтобы понимать песни Агаты Кристи.

От осознания объема предстоящих филологических раскопок статья как проект как будто отодвигается в будущее, и как будто к ней немного пропадает интерес.
А я на сегодняшний день читаю Гофмана, но чаще — интервью группы, не столько с исследовательским, сколько с простым человеческим интересом, слушаю Вертинского, смотрю “Сказку странствий” с Мироновым, крашу губы гуталином, ношу воротники с оборками и жду по-настоящему туманной осени, потому что все это вместе прекрасно сочетается.

Послушала хорошую лекцию о романтизме от философа Петра Рябова — отличная точка входа в тему для тех, у кого представление о ней такое же туманное, как (будущее), (осень), (cознание) — выберите свой вариант.

Друзья, мои летние чтения, размышления и разговоры о Камю вылились вот в такое эссе, которое опубликовал журнал АТМА.
Приглашаю к прочтению.

С еще одной публикацией меня!💌
https://atma.press/literature/books/camusbook/

Составила список литературы для погружения в Античность. Здесь и сам античный эпос и трагедии, и их современные интерпретации, и дополнительная литература для понимания контекста и философии. Планирую идти по этому списку и делюсь с вами, если захотите присоединиться.

1.Эпос и Мифология

Гомер — «Илиада». Основа основ. Троянская война, понятие героической чести и судьбы.

Гомер — «Одиссея». Возвращение героя домой. Архетип странствий, встречи с чудовищами.

«Теогония» Гесиода. Происхождение богов от Хаоса до Зевса.

Николай Кун — «Легенды и мифы Древней Греции». — заглядывать иногда, чтобы не путаться, кто есть кто.

2. Великие трагедии (V век до н.э.)

Эсхил — «Орестея» (трилогия: «Агамемнон» + «Плакальщицы» + «Эвмениды»).
Единственная полностью сохранившаяся трилогия. О женской мести (убийство царя Агамемнона Клитемнестрой) и о рождении правосудия.

Софокл — «Царь Эдип» и «Антигона».
«Антигона» : столкновение неписаных божественных законов и законов государства.

Еврипид — «Медея» и «Вакханки».
«Медея»: психологический портрет женщины, доведенной до крайности предательством.
«Вакханки»: конфликт аполлонического и дионисийского.

3. Контекст и культура

Михаил Гаспаров — «Занимательная Греция». Здесь уже больше про живой быт греков. Как они воевали, голосовали, пили вино и относились к женщинам.

Алексей Лосев — «История античной эстетики» – работа самого известного российского исследователя античности. Глубокое философское погружение.

4. Философия

Лукреций — «О природе вещей». Поэма, излагающая учение Эпикура. Эпикур учил, что высшая цель жизни — это счастье, которое достигается через отсутствие страданий и безмятежность души (атараксию), а главный источник человеческих тревог — страх перед смертью:
«Смерти для нас не существует: когда мы есть, смерти еще нет, а когда смерть наступает, нас уже нет»

Фридрих Ницше — «Рождение трагедии из духа музыки». О борьбе двух начал: гармоничного (Аполлон)и дикого, разрушительного (Дионис).

5. Античность в XX веке

Жан Ануй — «Антигона» (1942). Интерпретация греческой трагедии во время оккупации Франции нацистами.
Кстати, на постановку «Антигона» по Аную можно будет сходить в Минске с 4 ноября.

Бертольд Брехт — «Антигона» (1948)
Еще одна версия того же мифа.

Жан-Поль Сартр — «Мухи» (1943). Это философская версия «Орестеи». Экзистенциализм + античность.

6. Современный роман и голоса женщин

Мадлен Миллер — «Цирцея».
История от лица колдуньи, превращающей моряков в свиней.

Маргарет Этвуд — «Пенелопиада».
Пересказ «Одиссеи» от лица Пенелопы и её повешенных служанок.

Лиззи Тиффин — «Плохие девчонки Древней Греции». Легкое, ироничное чтение про всех греческих "злодеек"

Беатриче Мазини — «Мифы Древней Греции: голоса женщин».
Более серьезный, проникновенный взгляд на трагических героинь.

Нишевый опыт: писательница из Союза писателей Беларуси прислала мне свою книгу на рецензию.

Человек — это текст. Берлин, Александрплатц Альфреда Деблина

Расскажу о «Берлин Александрплатц», которую закончила в этом месяце.

Я в целом не могу сказать, что модернистская литература с её экспериментами — это мое. А «Берлин Александрплатц» как раз такой, очень экспериментальный текст, и его ценность, пожалуй, состоит именно в этом — в языке, и том, как эта книга написана: несобственно-прямая речь, монтажные склейки, музыкальность, ритмика, вкрапления уличных текстов. И здесь стоит отметить перевод, который в таких случаях должен быть конгениален самому произведению. Перевод Герберта Зуккау, кажется, настолько приближен к оригиналу, насколько это возможно — и все же, по отзывам читателей, которые сравнивали переведенный текст с оригинальным, некоторые вещи перевести просто невозможно. Деблин переходит на диалекты немецкого, жаргон, вставляет куски шлягеров тех лет, рекламные песенки, играет ими, заменяя слова. Как пример, можно узнать детскую песенку «О Танненбаум» в пародийном «О Зонненбург», где поется о тюрьме. Но большая часть контекста просто проходит мимо по простой причине: я никогда не жила в Берлине в 20-30х годах прошлого века, и даже после. Деблин не просто стилизует свой текст, он создает настоящее погружение: в рукопись вклеены реальные письма его пациенток, газетные заголовки, рекламные брошюры. Наверное, было бы интересно все это визуализировать, услышать, как это звучало в действительности, потому что в тексте эти вставки часто просто сбивали меня с потока, а сноски, отсылающие к пространным комментариям Александра Маркина ничем не помогали, если не мешали.

Для меня в этой книге преобладает форма. Полного погружения в сюжет, как например, в «Волшебной горе», не получилось. Мне так и не удалось понять, как я должна относиться к главному герою, который, только выйдя из тюрьмы, отсидев за убийство (хоть и непреднамеренное) жены, тут же идет к её сестре и насилует ее. Сам Деблин был врачом невропатологом и работал в своем кабинете на Александрплатц, где обитали разного рода маргиналы. Основные герои романа — это они: сутенеры, воры, проститутки и прочие сомнительные субъекты. Я поняла, что по этой же причине я не очень дружу с Достоевским: мне трудно даже на короткое время встроить свое сознание в систему ценностей этих персонажей, чтобы понимать их поступки.
Деблин, вроде как, представляет нам Франца, как жертву. Он пишет, что тот пытается стать «приличным человеком», но раз за разом получает «удары судьбы», а затем проводит параллели с библейской книгой Иова, цитируя ее. Франц Биберкопф, пожалуй, не злодей, и его намерение быть «приличным человеком» — искренне. Но город дезориентирует его, подменяет его мысли чужими лозунгами. Если изучить экономический контекст Берлина тех времен, становится ясно, что проституция, сутенерство и воровство там цвели от страшной безработицы. Для справки: книга издана в 1929 году. Пик безработицы пришелся на 1932 год, когда в стране насчитывалось до 6 миллионов официальных безработных, что привело к острому политическому кризису и приходу к власти нацистов.
Некоторые хотят рассматривать этот роман, как предостережение, искать там предпосылки войны, ведь она написана на пороге катастрофы. При желании, это все, конечно, легко найти. Но я не увидела именно этих мотивов. Деблин просто описывал Берлин таким, каким он был, как он живет — неспроста роман называется не «Франц», а «Берлин, Александрплатц» — именно город он делает главным героем, которому в общем-то, нет дела ни до Франца, ни до кого, он жил и будет жить после него.

Я задумалась о том, как часто мы впускаем в свое сознание посторонний шум, ленту алгоритмов, чужие мысли — и как часто мы отделяем их от своих собственных? Способны ли мы вообще отделить одно от другого? Человек есть текст. Мы есть то, что впитываем в себя день за днем. И это огромный вызов — в этой фонящей реальности продолжать слышать свой собственный голос. Ведь, как только он начинает сливаться с мусорным водопадом извне, мы рискуем быть перемолотыми, пережеванными и выплюнутыми, как Франц Биберкопф.

Чехов в глаз попал

Мое погружение в «Одиссею» приводит к интересным открытиям. Вдруг было обнаружено, что песни группы Агата Кристи полны античных аллюзий и древнегреческого пафоса.
Персонажи их музыки словно живут внутри системы древнегреческой морали.

Герои песен Агаты скитаются, уходят на войну, совершают кровную месть, убивают, насилуют, общаются с мертвецами, обращаются к богам (или к богу).
Песни наполнены образами кораблей, бури, эстетики смерти, а героями часто движет высшая, непреодолимая сила или рок.

И это, скорее всего, неспроста. Однажды я уже писала о том, что в музыке Агаты Кристи явно считывается влияние немецкого романтизма. Это — факт, подтвержденный самими участниками группы. А вот в любви к античной литературе никто из братьев Самойловых не признавался.

А связь в том, что литература романтизма напрямую обращается к античности. Однако, если в эпоху Просвещения в античной литературе ценилась гармония и порядок, (то есть, аполлонийское), то немецкие романтики открыли в этих мифах дионисийское начало — хаос, экстаз, страсть и гибель. Именно в дионисийском они видели ядро человеческой личности, провозгласив рацио эпохи Просвещения мертвым.

Толчок этому дал Кант в своей работе «Критика чистого разума», обосновав ограниченность человеческого ума, не способного познать божественное, бессмертие души, бесконечность вселенной.
Эту тему развил Ницше, который в своих работах назвал Сократа главным виновником упадка европейской цивилизации. Он считал, что греки были великим народом, поскольку удерживали баланс между разумом и хаосом. Сократ же пришел и объявил разум — добродетелью, а дионисийское начало — пороком, лишив европейцев способности чувствовать и созидать.

А если разум бессилен перед тайнами бытия, значит, его место должны занять интуиция, миф, поэзия и экстаз — такой была реакция романтиков.

То ли мне просто везде теперь мерещится Древняя Греция, то ли эти мифы действительно так прочно вплетены в наш культурный код, что мы этого даже не замечаем.

Спасибо Нолану, что напомнил нам всем об античной литературе.
С Одиссеей я была знакома не через Гомера, а через изложение для детей. А с Илиадой через фильм «Троя», просмотренный в детстве.

Учитывая, что Нолан далеко не мой любимый режиссер, в кино я шла с нулевыми ожиданиями, однако не была разочарована. Фильм вышел прекрасный, с авторским видением мифа. Интерпретация Нолана мне кажется имеющей право на жизнь и актуальной сегодня.
Под впечатлением от Одиссеи я решила пересмотреть и «Трою».

«Людей терзает необъятность вечности! И потому мы задаемся вопросом: „Услышат ли потомки о наших деяниях? Будут ли помнить наши имена, когда мы уйдем? И захотят ли знать, какими мы были, как храбро мы сражались, как отчаянно мы любили?“»

У «Трои» совершенно другая оптика. Здесь смерть на войне подается как великая честь для мужчины.

Герой Ахиллеса — это «Посторонний» для своего мира. Он ведет себя, как абсолютно чуждый этой системе человек. Он воюет не за царя, родину или долг, а просто потому, что это его природа и он остро чувствует абсурдность бытия.
Ахиллес говорит о том, что неважно, умрет он сегодня или позже, он все равно умрет. Так какая разница, когда это случится?

«Боги завидуют нам, потому что мы смертны. Любой момент нашей жизни может стать последним. Ведь жизнь ярче и прекраснее, когда она конечна. Ты никогда не будешь красивее, чем сейчас. И мы больше никогда не будем здесь».

Эта история интересна противостоянием Ахиллеса и Гектора, где одного ведет на бой любовь к семье и родине и желание защищать их до конца, а другого — желание бессмертной славы.
И конечно, она интересна градусом трагедии и жестокости происходящего.
Сравнивая этот фильм с Нолановской «Одиссеей», я подмечала, сколько в этом фильме витальности, сколько чувств, пылкости, секса, трепета. Это фильм пота, крови, плоти, первобытной, животной страсти. Мысль, что каждый день может стать последним, наполняет людей жаждой жизни и они живут её до последней капли.

Нолан же переворачивает с ног на голову миф о геройстве и чести погибнуть на войне, о «праведных» победах и хитрых полководцах, о том, что война вообще хоть как-то может быть оправдана. Он показывает трагедию в том, чему привычно было петь оды.

Может, и не стоит сравнивать два этих фильма, они слишком разные и каждый хорош чем-то своим.
Но сцена, где Ахиллес снова и снова кричит «Гектоооор!», вызывая его на бой, до сих пор стоит у меня в глазах.

В планах — обратиться к оригинальным мифам, чтобы продлить это удовольствие.

#смотреть

Чакаем восень…😳

По горячим следам хочу написать про свой первый опыт проведения литературного мероприятия.

Признаться, мне бы самой не пришло никогда в голову организовать что-то подобное. Кто я, чтобы приходить и вещать что-то людям) Кто я, чтобы говорить о сложной философии Камю? (Я вообще сказала что-то вроде того, что я мамочка в декрете и люблю читать 🤨, за что позже мне прилетело от мужа. С его слов, надо было сказать, что я автор критических литературных статей 🫠 И не скромничать в самопрезентации).
В общем, все определило то, что меня пригласили. А если меня приглашают, я иду.

Боялась ли я? Была ли неуверенна? Каково мне было? Да.

На встрече собрались очень подкованные участники. Наверное, это и не удивительно, ведь тема встречи как будто это предполагает. Но я лично удивилась, что кто-то вообще пришел)

То и дело слышались возгласы: Франкл! Гуссерль! Сартр! Кружилась интеллектуальная карусель 🎠 Коты сновали туда-сюда.
Обсуждение было живым, были споры, было несогласие и разные интерпретации. Никто не заскучал – и это самое главное!

Мероприятие шло 4(!) часа и даже при этом не хватило времени обсудить все, что хотелось.

Я стояла на фоне философских слайдов, на которые я поймала вдохновение в последний момент ночью накануне, и чувствовала, что примерно для этого была рождена :💭 нести философскую мысль.

Бонусом я получила от одного из участников в подарок книгу! И в целом услышала много позитивной обратной связи.
Время моего марафона по Камю подходит к концу, скоро буду делиться, какую литературу читала для подготовки и в целом рефлексировать обо всем.