Дневник Ид.

Он осознал, что стал экзистенциальным кошмарным хищником, который выслеживает свою жертву, но не может насладиться ею из-за бессознательного чувства вины и его связи с фаустовской сделкой. Другими словами, он стал одержим демоном, ища освобождения через анализ и женитьбу, с одной стороны, и доказательства верности темным силам — с другой. Дьявол был также связан с его отцом.

В его снах было много образов чудовищ, карликов и враждебных сил. Я смог показать ему, что они представляют «подкидыша», отданного им на усыновление, когда он потерял надежду. В другой статье я обсуждал этот феномен как появление «сироты Реального».

Другой интересный аспект в его случае — это навязчивость в поддержании контакта с друзьями по школе — и мужчинами, и женщинами. Мы интерпретировали это как попытку возвратиться в прошлое и прожить то, что не было прожито, чего он хотел, как герой Генри Джеймса «Уголок Джулли» (1918).

Однажды в возрасте двадцати лет он был на вечеринке, «глядел на заполненную толпой комнату и встретился глазами с самой красивой женщиной из всех виденных прежде». Они долго беседовали, и, хотя она вскоре собиралась выйти замуж за человека, присутствовавшего на вечеринке, она тайно дала ему номер своего телефона. Он был так захвачен чувствами и увлечен, что потерял ее номер. Вскоре они уехали из города. Он без устали расспрашивал всех, кого знал по той вечеринке, но никто не знал ее. Он проклинал себя за беспечность и жаловался на судьбу. Он очень мучился и страдал.

Тридцатью годами позже он стал размышлять о ней, потому что она была одной из женщин, которая не давала ему покоя. Он неожиданно и необъяснимо вспомнил спустя столько лет, что она родилась и выросла в маленьком калифорнийском городке недалеко от Лос-Анджелеса. Он нанял частного детектива и стал ее искать. Розыски принесли результаты. Он выяснил, что она еще жива, замужем за тем же человеком и живет в двух кварталах от его дома. Он собрался с духом, отправился к ней, позвонил в дверной звонок, и его встретила красивая молодая девушка, которая показалась ему сперва той женщиной в возрасте, в котором он ее помнил, — но это была ее дочь. Она сообщила, что мать умерла всего неделю назад! Конечно, этот момент в материале случая иллюстрирует концепцию синхронии Юнга.

Навязчивая сентиментальность пациента в отношении его детства и юношества и в отношении тех людей, даже если они были случайными встречами в то время, по-видимому, выражала его попытки вернуть эти утраченные годы, которые ему не удалось пережить в полной мере из-за эмоциональной диссоциации. Эти люди стали образами и означающими нужных ему объектов еще более раннего периода, то есть его матери, а затем тети и бабушки.

Кроме этого, пришло и другое понимание: кого бы и что бы он ни пожелал, оно быстро теряло свою ценность; ценность и привлекательность пропадали, как только он приобретал желаемое или начинал жить с тем, кого желал. Он понял, что страдает из-за судьбы вампира: он выслеживает своих жертв, пытается желать и обладать ими, но его возбуждение пропадает. Желанный объект репрезентировал обманчивое для него «привидение», возникновение которого восходило к его убеждению, приобретенному во время детской и юношеской депрессии, что он порвал связь с тем объектом, потерю которого не мог вынести. Мертвый объект стал «привидением», которое манит, возбуждает, мучает и отвергает его, каждый раз сводя все усилия на нет, потому что он обречен судьбой никогда не достигать удовлетворения. Когда он стал способен переносить потери в анализе и осознавать процесс горевания, потерянный объект стал духом, который может сделать его счастливым, если будет его сопровождать.

Сны про вампиров и монстров помогли мне понять, что он чувствует себя как вампир не столько в смысле злодея, сколько в том смысле, что его желание или любовь к человеку, карьере, роскошным вещам непременно несут гибель или проклятие объекту — в смысле идеи Фейрберна о дилемме шизоидной личности (1940), — то есть что сама их (женщин?) любовь есть нечто плохое. Они быстро теряли свою ценность, когда увлекались им или попадали в орбиту его злого влияния. Более того, он не мог взять что-либо хорошее из этого опыта и в результате чувствовал себя пустым внутри. Он мог с тоской говорить о том, как хотел бы спрятаться в метафорической пещере изоляции, чтобы другие люди его не беспокоили.

Анализ показал ему, что он в ситуации Тантала. Он стремился к контакту с человеком, но, получив его, не мог его терпеть. Компоненты его агонизирующей фрустрации, несомненно, были эдипальными, например, связанными с тем, что он спал в одной кровати с матерью почти до подросткового возраста, а его отец оставил мать, когда он был в младенческом возрасте. Более значимым, однако, является тот факт, что он воспринимал мать как грубую, требовательную, бескомпромиссную и нечестную. Желать что-либо означало желать получить это от своего врага. Поэтому он избегал личных желаний в адрес других людей. Он запирался в романтической фантазии и научился лелеять образы желанных женщин, даже частичные объекты — ноги. Можно догадаться, что он, подобно вампиру, жил в виртуальном мире второго измерения, в котором реальность объекта превращалась в романтические многообещающие образы фантазии, которые он не смел предъявить в дневном свете реальности.

Далее мы начали исследовать его навязчивые мысли. Его захватывали навязчивые мысли, как я ранее упомянул, в отношении покупки редкой машины или яхты, и он возбуждался, отслеживая их судьбу, от производства на заводе до появления в порту. Он узнавал все о предыдущих владельцах, технические данные и т. п. Когда же он становился владельцем машины или яхты, то страдал так же, как и в случае с женщинами.

Далее выяснилось, что у него была сильная депрессия после короткой служебной поездки в армию. Он влюбился в женщину, семья которой не позволила ему ухаживать за ней, потому что он якобы был недостаточно образован. Он болезненно, но стоически и покорно воспринял этот приговор — как если бы одна часть в нем была с этим согласна. При дальнейшем анализе его депрессии выяснилось, что в отношении покорности у него было убеждение, что он «отмечен фаустовской сделкой» (его слова), из-за которой он больше никогда не познает любовь и не найдет удовлетворения. С тех пор удовольствие и возбуждение были омрачены навязчивой погоней за будущими приобретениями — машинами, яхтами, женщинами, причем, получив то, что хотел, он терял интерес и готов был продать за бесценок. Вуайеристские привычки гнали его в фантазии по поводу будущего, но должны были освободить его от обладания.

Одна из его прежних подруг, возможно, самая яркая и проницательная среди всех, смогла понять, что стояло за его трудностями. Однажды он читал в ее присутствии журнал о яхтах. Она стала приставать к нему сексуально, но он мягко ей отказал. Она сказала: «Ты скорее будешь думать обо мне, чем обладать мной!» Я использовал эту шокирующую догадку, чтобы помочь ему увидеть, что он не способен вступать в отношения с людьми как с человеческими существами, но ведет себя как вампир из другого измерения, который забирает сущность человека и привязывает ее к внутреннему фантасмагорическому образу, с которым мастурбирует в уединении в своей пещере — метафоре, которую он часто использовал.

Понятие другого измерения всплыло, когда он описывал некоторых красивых женщин, которым он назначал свидание. Когда он говорил о них, у меня появился образ искусно стилизованной картинки из журнала с людьми, облаченными в идеальные романтические одежды. Когда я сообщил это предположение ему, он согласился и начал вспоминать, что его внутренняя жизнь с самого детства проходила среди романтических фильмов и журналов. Интерпретация о «вампире» поразила его прямо в сердце.

Р. Б. — 63-летний недавно впервые женившийся бизнесмен, находящийся в настоящее время на третьем году анализа. Его предыдущий анализ продолжался около двадцати лет. Его главной жалобой в обоих анализах была неспособность установить и поддерживать глубокие отношения с женщинами. Он католик по рождению и по первым годам школьного образования. Его «никуда не годный» отец оставил его мать вскоре после его рождения и только изредка навещал его впоследствии. Свою мать он описывал как пустую, нарциссичную, требовательную, незрелую и очень ненадежную женщину, переложившую многие домашние обязанности на его плечи и жестоко каравшую его за любые проступки. Она настаивала на том, чтобы он спал с ней до подросткового возраста, когда он стал жить время от времени с дедушками по материнской линии и с тетей. В детстве он страдал от недостатка внимания (до последнего времени он этого не осознавал) и плохо успевал в школе. Но сейчас из-за его самообразования никто не может по его речи и манере самопрезентации упрекнуть его в недостаточной образованности, культурности, уравновешенности: он очень земной и умудренный жизнью человек.

Мы смогли обнаружить, что его общий паттерн ухаживания за женщинами продолжал семейный паттерн. Случайно столкнувшись с красивой женщиной, он становился одержимым вуайеристом. Такими женщинами были знаменитые красавицы, модели, певицы, кинозвезды, многие из них за эти годы вышли замуж. Он был настолько обходительным, что ни одна из них не могла устоять. Он становился очень возбужденным, преследуя женщин. Его вуайеризм усиливался, и он мог выслеживать их тайно. Его интерес к женщинам был чисто зрительским, а именно, он любил засматриваться на их ноги. Ее личность была не столь важна для него. Далее он находил способ приблизиться к ней и привлечь ее внимание — всегда успешно. Не успев достигнуть успеха, он чувствовал клаустрофобию, сразу терял интерес, чувствовал себя в ловушке, испытывал безразличие и планировал ретироваться.

Вскоре после начала анализа он повстречал юную актрису, пришедшую на беседу по поводу написанного ею сценария. Как только она вошла в его офис и их глаза встретились, они оба прослезились — «как будто мы ждали этой встречи всю прежнюю жизнь», — сказал он романтично, но с горечью. Она была вдвое моложе его, но также сильно это чувствовала. Не поставив меня в известность, позже он консультировался у своего предыдущего аналитика, и тот будто бы предостерег его, что он не способен влюбиться в женщину и что их отношения подобны «маю-декабрю». Анализ его клаустрофобии стал жизненно важным для его способности жить с ней и в конце концов жениться на ней. К настоящему моменту они в браке два года и счастливы друг с другом. У нее три ребенка от двух предыдущих браков, но все пять членов семьи счастливо уживаются.

Анализ его клаустрофобии, хотя и был важен для него, был только началом долгого пути из лабиринта. В то время, говоря о трудностях в отношениях с женой, ее детьми, по поводу работы, он часто восклицал: «О, это кошмар!» Я заключал из этого, что иметь дело с трудностями повседневной жизни часто было для него кошмарным, потому что неприятные события резонировали с глубоко спрятанной внутренней инфантильной самостью, которая потерялась и отдалилась от остальной личности по мере того, как он рос. Вскоре после его свадьбы он пришел к видению себя как молодого человека и смог признать свою моложавую красоту. Я про себя сравнил его с «Портретом Дориана Грея» Оскара Уайльда.

Он вспомнил, что по разным причинам в жизни он отказывался от удовольствия и радости и замыкался в себе с тем, чтобы переживать незаметно для других. Он сравнил свою замкнутость с идеей фаустовой сделки или сделки с дьяволом, в которой он отрекался от всех радостей и удовольствий.

Он мог ожидать взаимности от женщины, покупая ей дорогую яхту или автомобиль, но не мог доводить до конца свои намерения с удовольствием. Он немедленно избавлялся от них.

Далее в комментариях ⏭️

Дж. Гротштейн
«Внутренние объекты» или «химеры»: демоническая третья форма внутреннего мира

#ДжеймсГротштейн

Дневник Ид. pinned «Фрейд в своем знаменитом эссе 1905 года «Остроумие и его отношение к бессознательному» утверждает, что шутки — это бессознательный способ выражения агрессии, которая обычно блокируется супер-эго. Как гласит одна из его знаменитых цитат, «в шутку можно сказать…»

Фрейд в своем знаменитом эссе 1905 года «Остроумие и его отношение к бессознательному» утверждает, что шутки — это бессознательный способ выражения агрессии, которая обычно блокируется супер-эго. Как гласит одна из его знаменитых цитат, «в шутку можно сказать что угодно, даже правду». Другими словами, шутя, человек может выйти за рамки ограничений, налагаемых воспитанием и общественной моралью, высказывая то, что он думает. Это не значит, что мы считаем правдой всё, что говорим в шутку, но тем не менее каждая шутка отражает то, что находится внутри нас, содержание нашей психики.

Л. Николи
«Искусство злиться и любить, не теряя себя»

#ЛукаНиколи

Я говорю, что это он дает мне знать, как он встревожен по поводу своего места у меня в голове, он чувствует, что ему нужно, чтобы я поняла его чувства по поводу переезда и беспокоилась бы о нем, но он боится, что меня отвлекают мои собственные планы и реорганизация, и я о нем не думаю.

Какой-то момент я чувствую, что Mr A тронут, но потом он говорит ровным деловым тоном: «О, я вполне уверен, что вы мне назовете даты, как только их узнаете».

Я говорю, что, по-моему, «даты» теперь означают для него появление кого-то еще и что, поскольку время в этот момент уже почти кончилось, у него чувство, что вот следующий пациент его вытолкнет и займет мое внимание. Mr A молчит последние несколько минут сессии.

Я хочу продолжить о Mr A, чтобы показать, каким сложным может быть переплетение внутренней и внешней реальности в настоящем, как в реальной жизни пациента, так и в его жизни в анализе, но и, кроме того, как прошедшие и очень ранние фантазии о младенческих переживаниях всплывают под воздействием настоящего и вплетаются в него.

Mr A был, похоже, отрезан от своего внутреннего мира. Он редко видел сны, но когда видел, то это успокаивало его, что у него все-таки есть, как он говорил, «какая-то внутренняя жизнь». Был период, когда мы занимались его глубоким бессознательным ужасом перед контактами с этим его внутренним миром, проявляемым в переносе. Был некоторый прогресс — он признал, что каждый раз, когда между нами бывали моменты подлинного контакта, за ними сразу же следовало дистанцирование или уничижительное замечание, смена темы или пропущенная сессия. За одним из таких случаев последовал сон о том, что он отправляется в крайне опасное путешествие, которое я интерпретировала как прохождение анализа, и Mr A с этим согласился...

В течение недели после сна об «опасном путешествии» и перед самым его днем рождения в его ассоциациях видна была тревога, хотя он ее не сознавал, по поводу моего переезда и смены рабочего кабинета, о которых я его уже предупредила, хотя точной даты еще не было.

Он говорил о том, что для него нет места в новом штатном расписании на работе и помощника у него там нет, а на сессии в пятницу он был явно тронут, когда я сказала, что у него чувство, что ему нужно, чтобы я была сильным аналитическим отцом, который сохранит для него место и поможет ему в этой трудной ситуации, которая нам предстоит. Настоящий отец Mr A был в постоянных депрессиях и профессионально в общем-то неудачник.

В следующий понедельник Mr A позвонил сказать, что не сможет прийти на сессию, потому что у него была такая тяжелая ночь.

На сессии на другой день он рассказывает мне, как он не мог спать, потому что у его жены грипп, ей ночью было плохо, и он перебрался в другую комнату, но все равно не заснул. Затем он говорит о разговоре с женой накануне вечером о том, как они переставят мебель в спальне и кабинете, когда сделают там ремонт. Он рассказывает мне, как он хочет, чтобы их новый дом был приведен в порядок, и все, а его жена часто заговаривает о том, чтобы снова переехать, как он терпеть не может, когда она заговаривает о такой возможности, потому что он хочет оставаться устроенным и на месте.

После довольно длинной паузы он говорит, что ему вдруг только что пришло в голову, что если они заведут второго ребенка, им придется переехать, когда дети подрастут, потому что в нынешнем доме будет недостаточно места.

Я высказываю предположение, что на него еще и очень влияет мой переезд: он видит в нем угрозу для status quo в наших отношениях, и он сильно боится любых изменений в отношениях между нами, которые для него знаменует мой переезд. Mr A отвечает: «Мм… мм», — знакомый способ дать двойственный невербальный ответ.

Несколько минут между нами стоит напряженное и, как я ощущаю, враждебное молчание. Я решаюсь продолжить. Я говорю, что, по-моему, он считает также, что я переезжаю ради кого-то другого, и у него это вызывает подозрения; он чувствует себя вытолкнутым, ужасно неуверенным, особенно когда он еще не знает конкретных дат, а по ночам это для него еще тяжелее.

Я говорю, что, по-моему, у него в голове все это связывается с тем, что скоро его день рождения. Mr A долго молчит, но на этот раз атмосфера другая, более вдумчивая. Затем он рассказывает мне, как на прошлой неделе он ходил на прием к одному из директоров своей фирмы по поводу своего будущего в фирме после реорганизации, как директор ничего ясного не сказал, но уверил его, что он будет работать по своей специальности, и согласился дать ему помощника.

Хотя Mr A уже довольно давно находился в анализе 5 раз в неделю, у него не было каких-то особых сознательных чувств, положительных или отрицательных, по поводу своего анализа или своего аналитика. Он приходил потому, что от него этого ожидали, и полагал, что его периодические заграничные деловые поездки и каникулы его аналитика никогда на него не влияют. Однако из данных анализа было видно, что бессознательно эти перерывы на него сильно действовали.

Один раз после летнего перерыва Mr A возвращается с недельным опозданием. На первой сессии после возвращения он описывает в подробностях свой отпуск, подчеркивая, как там было хорошо, и мне кажется, что он не сознает, что опоздал на неделю. Когда я обращаю его внимание на это, он в шоке и подтверждает, что и не подозревал, хотя позже в той же сессии он вспоминает, что по пути сюда у него было на минуту сомнение, в тот ли день это он возвращается.

Под конец сессии я говорю, что мне думается, что его чувство собственной нежеланности во время каникул было для него так невыносимо, что ему пришлось поместить в меня этого нежеланного себя, потому я и была, в его уме, тем, кого покинули на неделю, а он в это время чувствовал себя свободным наслаждаться отдыхом, как он мне и рассказывал.

В ту ночь Mr A увидел сон. Он в комнате, и кто-то, кого он не узнает, показывает ему что-то, спрятанное под половицей. Половицы подняты, так что ему видно тело женщины, и он знает, что она была убита. Он в ужасе, не в силах смотреть, и просыпается.

Mr A в ассоциациях на сновидение говорит, что он думает, это, наверное, я, та женщина под половицами, и затем рассказывает газетный отчет о жестоком убийстве.

Я думаю, здесь мы видим, что Mr A чувствовал бессознательно к своему аналитику: готовность убить ее за ее отсутствие, и его мстительные чувства отыгрываются в том, что он на неделю опоздал, тогда как часть его, чувствующая себя покинутой, которую он не мог вынести, проецируется на меня, покинутую и брошенную на неделю, не знающую, что с ним случилось.

Отыгрывание можно понимать как коммуникацию, через проективную идентификацию, о том, что чувствует Mr A. Когда это было проинтерпретировано в первой сессии, на следующую ночь в сновидении всплывает фантазия убийства. Сновидение показывает также воздействие аналитической работы на внутренний мир Mr A, потому что кто-то показывает ему что-то спрятанное, хотя все же показывающий аналитик остается в сновидении неузнанным. Вспомните, что Mr A сказал, что в сновидении кто-то, кого он не узнает, показывает ему что-то, спрятанное под половицей. Характерно было для Mr A в тот период его анализа, что он не распознал аналитической функции: его сознательная позиция была, что никакие перерывы в аналитической работе на него не действуют. В сновидении мы видим, что его суперэго в ужасе от акта убийства и не хочет смотреть ни на действие, ни на его жертву: он бы хотел похоронить их под аналитической половицей, как он это сделал в первой сессии, когда описывал свой прекрасный отпуск.

Одна из отличительных черт личности Mr A — это то, насколько он оторван от своего внутреннего мира и фантазийной жизни и потому не осознает их. В нем есть некоторая пустота, безжизненность. Он это с грустью сознает, и это была одна из причин, почему он стремился к анализу. Он чувствует, что каким-то неопределенным образом отрезан от своих эмоций, поэтому он не ожидает, что на него подействуют перерывы в аналитических отношениях. На сознательном уровне он уверен, что вернулся в правильный день, тогда как в положении человека, неделю не знающего, что с ним, оказывается его аналитик. От аналитика требуется пережить брошенность и тревогу, которые Mr A отщепил и проецировал на нее. Но нам следует также отметить, что эта проекция становилась слабее по мере того, как он приближался к своему реальному аналитику, потому что Mr A вспомнил момент сомнения, тот ли это день, по пути на сессию.

Далее в комментариях ⏭️

Патрисия Дэниэл
«Психическая реальность»

#ПатрисияДэниэл

Для некоторых людей малейшие расхождения в понимании, расхождение между словом и значением, намерением и исполнением, интерпретацией и ощущением, идеальным и реальным непереносимы. Контейнирование разрушается, и смысл разваливается на куски.

Р. Бриттон
«Удержать в голове»

#РональдБриттон

ХОРОШИЙ КОНТАКТ СО СВОИМ БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМ

Что мы имеем в виду, когда говорим, что человек хорошо понимает себя?

Ханна Сигал связывала эту способность с символизацией. Символы необходимы нам не только для общения с другими, но и для внутренней коммуникации — между различными частями собственной психики.

Представим человека, который после ссоры испытывает мучительную тревогу, но не может понять, что с ним происходит. Он чувствует лишь напряжение, пустоту или желание немедленно прекратить отношения.

Если символизация доступна, переживание постепенно обретает форму: например, возникает образ покинутого ребёнка, мысль о страхе потерять любимого человека или сновидение о разрушенном доме. Это ещё не объяснение бессознательной фантазии, но уже возможность вступить с ней в контакт.

При тяжёлых нарушениях символизации части психического опыта могут оставаться отщеплёнными, не сообщаясь между собой. Человек не только не может рассказать другому, что переживает, — ему самому недоступен язык для этого переживания.

Иногда самое глубокое одиночество возникает внутри психики, когда её части даже не могут описать, что с ними происходит... даже друг другу.

КОГДА НЕЗАВИСИМОСТЬ СТАНОВИТСЯ ЗАЩИТОЙ

Некоторые пациенты так гордятся своей способностью ни к кому не привязываться, что почти невозможно заметить стоящий за ней страх зависимости.

Дэвид Белл описывает ещё более сложный механизм: человек бессознательно воссоздаёт во внешней реальности привычную картину своего внутреннего мира. Даже болезненные отношения оказываются предпочтительнее встречи с чем-то новым.

Возникает сопротивление не только изменениям, но и самому обнаружению сопротивления.

Различия между внутренним и внешним стираются, а вместе с ними исчезает необходимость думать.

И тогда психика добивается удивительной победы: чтобы никогда не разочаровываться в реальности, она перестаёт с ней встречаться.

И кстати, все, что вы хотели знать о проективной идентификации, но боялись спросить, потому что неясно, чей это вопрос - вот здесь, по ссылке https://2psy.online/vidy-proektivnoy-identifikacii Когда я в первый раз читал про ПИ у Мак-Вильямс я вообще ничего не понял, потому что какой толк говорить о том, чего не встречал в своем опыте. С другой стороны - как можно что-то встретить, если не знаешь, что это? Такие вот дела, статья интересная получилась

Дорогие товарищи!

Описал несколько терапевтических фокусов при работе с феноменом эмоциональной зависимости. Это часть длинного текста, приведу здесь фрагмент, остальное можно прочитать по ссылке

"Стратегическую рамку работы задают шесть фокусов, каждый из которых указывает на своё проявление диссоциации. Первый — отношение к окружающим как к частичный объектам. Окружающие оказываются захвачены проекцией диссоциированных частей, которые таким образом экстернализируются: в семейной системе разница в отношении к каждому её члену определяется тем, какая отщеплённая субличность протагониста на него спроецирована, — члены семьи буквально «воплощают» диссоциированные аспекты его личности. Отсюда практическое правило: любая сильная аффективная реакция на то или иное качество другого предположительно свидетельствует о диссоциации, то есть о неприятии этого качества в себе, а неукротимая забота о другом, знакомая по созависимому поведению, может говорить о глубоко отщеплённой потребности в заботе у самого заботящегося. Отсюда же склонность зависимой личности к триангуляции: расщепление отношений снаружи поддерживает внутреннюю диссоциацию.

Второй фокус — поляризация внутреннего опыта. Переживания, связанные с собственной инфантильностью и дефицитарностью, активно избегаются: субъект предпочитает обитать в зоне «ложной», хорошо компенсированной нарциссической самости, поддерживая катастрофические фантазии, что прикосновение к дефицитарным частям приведёт к необратимой дезорганизации психики. Но эта установка лишь расширяет разрыв между субличностями, и их противостояние в конце концов взрывается в межличностной сфере — преследованием или, наоборот, покорностью.

Выход парадоксален: принятие и проживание собственной уязвимости приводит к усилению личности за счёт её интеграции. Сюда же относится диссоциация нормативной и зависимой субличностей: жизнь в нормативной часто описывается как лёгкая дереализация, серая и скучная, а зависимая добавляет в субдепрессивную картину яркие краски. Стремление к объекту описывается как «роковая страсть» именно потому, что отношения преодолевают личностную диссоциацию; вне отношений аддикт словно теряет способность к чувствительности, включить которую может только влияние извне.

Третий фокус — страх собственных аффектов. Хроническое нарушение границ, эмпатические промахи и грубая регуляция экспрессии приводят к слабой осведомлённости о своих аффектах и к проекции уязвимости на другого. Десенсибилизация создаёт ситуацию, при которой, чтобы быть распознанными, собственные эмоции должны достичь поистине разрушительной силы, — и тогда страх перед ними получает подтверждение; диссоциация к тому же перемешивает контексты, не имеющие друг к другу прямого отношения, — так страх родителя за ребёнка оказывается чрезмерным благодаря актуализации его собственных детских страхов."

Что дальше? Читать здесь https://2psy.online/psihoterapiya-emocionalnoy-zavisimosti

#сепарационнаятравма #зависимость #терапевтическиеотношения

Дневник Ид. pinned «Здравствуйте, товарищи! Начну делиться с вами лекциями от наших тренеров с городского интенсива Квартирник-2026. Сквозной линией лекционного трека, на мой взгляд, была тема исследования в психотерапии и то, какие трансформации в этом процессе нас могут ожидать.…»

Здравствуйте, товарищи!

Начну делиться с вами лекциями от наших тренеров с городского интенсива Квартирник-2026. Сквозной линией лекционного трека, на мой взгляд, была тема исследования в психотерапии и то, какие трансформации в этом процессе нас могут ожидать. Это коспект, а лекция будет дальше

Символическое пространство отношений

Кросс-диагностическим критерием любой психической проблемы можно считать проблему связи - то, как я организую контакт со значимыми людьми. И решается эта проблема тоже в отношениях, что создает главный парадокс терапии: место поломки и место починки совпадают.

Терапевтическое исследование всегда совместное. Терапевт давно перестал быть отстраненным экспертом, который из авторитетной позиции выдает верные интерпретации. Он участвует в отношениях всей психикой, впечатляется клиентом, и прежде чем что-то понять про другого, ему приходится сориентироваться в себе. Место встречи не задано по умолчанию - его нужно сконструировать, договариваясь не на моих условиях и не на условиях другого, а из любопытства к тому, как другой устроен. Потому что я не знаю, как работает другой человек, и это незнание - не дефицит, а условие контакта.

Исследование происходит в символическом пространстве. Разница между символом и знаком принципиальна: знак означает только одно, как кирпич на дороге, а символ предполагает множество значений и несет в себе весь опыт - эмоциональный, телесный, не только словесный. Символы создаются в отношениях, прежде всего ранних: след опыта рядом с материнским объектом остается в психике и дальше определяет, что я делаю со своим переживанием. Если на мое "плохо" отвечали испугом или раздражением, символ деревенеет и превращается в знак с единственным значением: плохо - сиди в уголочке и молчи, пойдешь разговаривать - станет хуже.

Страдание живет там, где символическое пространство схлопывается до конкретного. Я так чувствую, значит так и есть: человек меня пугает, следовательно у него есть намерение меня испугать. Это режим эквивалентности, в котором между моей психикой и психикой другого исчезают различия. Терапия в этом смысле - работа по расширению символического пространства: там, где все однозначно понятно, попробовать допустить, что это может значить что-то еще. Клиент говорит "я одинок", и вместо того чтобы бросаться спасать, стоит спросить, что это за одиночество: наказание, потеря надежды или величие, которому никто не подходит. Отклик на разные истории будет разным.

Символ работает как посредник на границе контакта. Если посредника нет, психики переплетаются: другой обиделся - я виноват и обязан немедленно что-то делать. Возможность поместить тяжелое переживание в символическую рамку, то есть сказать о нем другому, облегчает состояние и удерживает в связи, тогда как непереработанный аффект из связи выталкивает. При этом слова без аффективной подкладки - плохой символ: рассказ о себе как о персонаже, диссоциированный самодиагноз из прочитанной МакВильямс. Задача - соединить текст с актуальным состоянием, а не сделать за терапевта работу.

Патология связи узнаваема в конкретных формах: нарциссическая защита, где я не нуждаюсь и справлюсь сам, оберегая себя от признания зависимости и уязвимости; пограничная динамика, где нужда такой интенсивности, что другой превращается в вещь; досимбиотическое замирание, где я так боюсь разрушить другого своей непоправимой виной, что не делаю ничего; шизоидный уход, где потеря надежды оставляет за собой выжженную территорию - нет отношений, нет проблем. За каждой формой стоит защита, и самоотчет клиента может быть продиктован ее работой, поэтому клиенту важно одновременно верить и не верить, эмпатически прикасаясь к страданию, из которого выросла конструкция.

Лечат не техники. Лечит присутствие - способность быть при сути, которую еще предстоит понять. Готовность сдать свою психику в аренду, вынести незнание и остаться рядом, чтобы старый опыт боли можно было прожить иначе - в отношениях, где на нее наконец отвечают.

#гештальт #символическаяфункция #терапевтическиеотношения #квартирник2026

Дорогие товарищи!

Вчера, на тематической трехдневке по гештальт терапии, очень неожиданно возникла тема переноса - что это такое, есть ли он вообще и, если есть, с чем его едят? Воспользовавшись открывшейся возможностью - совершенно случайным опытом учебы в программе терапии, сфокусированной на переносе - я открыл было рот, чтобы за перенос пояснить, но, адекватно протестировав реальность, решил это сделать в другом пространстве.

Итак, я продолжаю наполнять библиотечку своего сайта материалами, полезными для клинической практики - за выходные там появилось несколько текстов, посвященных расстройствам личности и, в том числе, переносу у невротических и не-невротических клиентов.

#тфп #клиническиеаспекты #психиатриядляпсихологов #хочувсезнать #расстройстваличности

А ссылка на тексты вот, там еще можно походить по тегам https://2psy.online/library

Дорогие товарищи!

Продолжаем тему пустоты. В прошлый раз мы разобрали пустоту как защиту от аффекта и маркер переполнения - и я обещал рассказать про еще одну территорию, которая выглядит как холст, на который по разным причинам не попала краска.

Забегая вперед, сразу хочу предупредить, что текст ниже - всего лишь краткий обзор темы. Более подробно эти темы мы будем разбирать в курсе “Не-невротические состояния”.

Напомню метафору: пустота работает как лампочка «check engine» - загорается, но не сообщает, что именно сломалось. Так вот, сегодня про случай, когда не сломалось ничего. Просто часть машины никогда не была собрана и осталась забытой на заводе.

Начнем с главного различения, на котором держится все остальное. Утрата и нехватка это совершенно разные вещи. Утрата предполагает, что нечто было и исчезло: такую пустоту можно оплакать, обнаружить или поместить на место отсутствующего объекта его психическую репрезентацию, протянуть от нее ассоциативные ниточки к другим символам. Нехватка же означает, что на этом месте никогда ничего не стояло. Нечего вернуть, некого оплакать и не к чему вести раскопки, потому что в этом архаическом слое ничего нет. Точнее, там располагается много всего, но бутылочное горлышко психизации оказывается слишком узким. В прошлый раз Золушка отделяла чечевицу от золы — сегодня речь о тех, кому не досталось ни чечевицы, ни золы.

Давайте развернем эти различия, граница между которыми проходит вдоль особенностей работы символической функции, которая отвечает за появление репрезентаций, являющихся строительными кирпичиками нашей психики. Посмотрим, из чего строит свой внутренний домик условный Ниф-Ниф.

Представим, что объект утрачен. Формирование репрезентаций происходит не в момент утраты - скорее, успех работы горя зависит от того, насколько хорошо объект был уже репрезентирован. Либидинальный катексис, то, что связывает нас с другими, после утраты должен вернуться в уже готовые репрезентации, трансформируя их или создавая новые на уже подготовленном поле. В некоторых ситуациях ему некуда вернуться - дело в том, что объект привязанности может не быть до конца символизированным; в том случае, когда интериоризация останавливается на стадии инкорпорации или интроекции (пользуясь терминологией Мейсснер и Шефер). Важно разделить эти две возможности - объект может быть записан в психику, получить в ней прописку в виде репрезентаций или нет. Нас интересуют судьбы этого несвязанного катексиса.

Здесь можно выделить несколько различных траекторий. Катексис без адреса может депсихизироваться и превращаться в психосоматический симптом; возвращаться в реальность и становиться навязчивым повторением и воспроизведением постоянной потери; возвращаться, но не иметь возможности быть вновь надежно связанным, становясь блуждающим призраком, воплощающимся в случайные связи или объекты аддикции. Существуют и более радикальные сценарии - непристроенный катексис в дальнейшем аннулирует саму возможность психического возбуждения. Эти сценарии чрезвычайно важны, поскольку они стоят у развилки, где расходятся символ и симптом - отсутствие объекта может стать и мыслью и провалом мышления.
Отдельно коснемся еще одного сценария, который подробно разработал Андре Грин. При горевании отсутствие объекта архивируется в виде репрезентации и воспоминания; в этом же сценарии стирается история утраченной связи. На месте репрезентации появляется “негативная галлюцинация”, которая сопровождается идентификацией, но не с объектом, а его мертвенным состоянием, из которого не происходит подтверждающего отзеркаливания. То есть, в этом случае утрачен не сам объект, а его контейнирующее присутствие; это скорбь без утраты и она ставит перед психикой невыполнимую задачу - нельзя оплакать то, что не состоялось.

Конечно же, в этой теме нельзя обойти еще один сюжет, связанный с меланхолическим процессом. При горевании объект утрачен и катексис возвращается. При не-репрезентированной утрате катексис не возвращается, парализуя работу психического аппарата. Точнее, возвращается, но не туда - не в репрезентацию объекта, а в идентификацию Я с объектом. При меланхолии объект прописан, но его утрата отрицается. На место утраты нельзя поместить новый объект, потому что оно занято.

Итак, мы имеем перед глазами несколько феноменов - нехватка, при которой пропадает возможность обращаться к объекту, растрата, когда влечения не могут на нем связаться и, собственно, утрата - в этом случае объект привязанности может меняться на другой.

Повторим еще раз мысль о том, что логика этих процессов напрямую связана с качеством репрезентаций. Символ одновременно выполняет несколько функций - с точки зрения экономики влечений. Во-первых, репрезентация создает рамку, давая телесному событию психический адрес, то есть, работает как удержание. Во-вторых, обозначает свое происхождение из отношений и обеспечивает функцию связывания. В третьих, если не происходит символического уравнивания, она создает зазор между объектом и представлением о нем и, тем самым, создает возможность манипулировать им в психическом пространстве, а не в реальности.

Таким образом, в этой системе координат, нехватка сопровождается нулевой записью - репрезентации объекта нет и след разочаровывающей встречи стерт, обедняя психический аппарат и лишая его заряда. В экономике растраты репрезентация возможна, но ее недостаточно, чтобы катексис мог зафиксироваться на объекте, либо же эта связь носит предметный характер. Экономически это похоже на спускание капитала без накопления. Меланхолия связывает влечение на объекте, но лишает его свободной циркуляции - это напоминает вклад, который нельзя вернуть. Утрата же, за счет работы в символическом пространстве, позволяет разлепить объект и его репрезентацию, поскольку последняя включает в себя и попытку присвоить и признание невозможности полного обладания и непосредственной связи. Утрата позволяет покупать и продавать психические объекты, ориентируясь на их субъективную стоимость.

Но здесь нам придется совершить еще один решительный жест и углубить понимание нехватки. Формулировка, которой мы пользовались в последнем абзаце, оказывается не совсем точной. Это, строго говоря, все же не нулевая запись. Французская линия психосоматики рассматривает это место как не совсем пустое - в нем остается соматический след, как некая песчинка, вокруг которой впоследствии нарастают перламутровые слои. Это некоторая сумма впечатлений, пока еще хранящаяся в иностранной валюте. И здесь отсутствие объекта начинает выполнять организующую функцию - хорошо темперированное исчезновение и возвращение запускает символическую функцию, которая работает в зазоре между бытием и не-бытием; постоянное присутствие вынуждает соматическое возбуждение разряжаться без рамки символа, через само успокоительные приемы.

В заключении скажем несколько слов про начало символического процесса. Ханна Сигал пишет о том, что символ образуется в ходе утраты. В нашем тексте утрата возможна в том случае, если ей предшествует репрезентация. Выбрать из этого замкнутого круга можно, вспомнив об альфа-функции матери - первые репрезентации получают свое начало на территории ее психики, а затем в психическое пространство ребенка устанавливается символическая функция как базовая мета-способность.

Завершить эту часть можно парадоксальным выводом.Чтобы что-то приобрести, сначала нужно что-то потерять. Но чтобы потерять, нужно сначала приобрести. Это первое обретение, задающее рамку для всей последующей психической организации, мы получаем из чужого кармана. Невозвратный займ, который дает начало психическим дивидендам. Эта формула является пост-фрейдистским прочтением (в духе Лапланша) перво-вытеснения на языке объектных отношений - вторгающийся и не символизированный след присутствия другого. Осадок на дне стакана, который невозможно взболтать, но который мог быть другим, если бы история случилась по другому; но также и стол, который просвечивается через дно и никогда не попадет во внутрь (если в этом случае мы имеем в виду Реальное Лакана).

#неневротическиесостояния #пустота

А вот, собственно, и лекция https://youtu.be/uEH6Mn_1QRQ

Дорогие товарищи!
Предлагаю вашему вниманию конспект лекции и собственно лекцие про фулл-контакт, которую мы прочитали вместе с прекрасной Галиной Бекинг на 13, счастливом, Дальневосточном гештальт-интенсиве

Почему мы останавливаемся в шаге от контакта
Можно годами разбираться, почему трудно просить о помощи, отказывать или выдерживать чужое недовольство. Знать всё про детство, тип привязанности и собственные защиты — и продолжать действовать по-старому.

Потому что понимание ещё не требует встречи с реальностью.

В гештальт-подходе есть понятие фулл-контакта — момента, когда переживание превращается в действие, адресованное другому. Человек не просто замечает страх конфликта, а обозначает несогласие. Не только исследует свою уязвимость, но и просит о помощи.

И вот здесь начинаются сложности.

Пока переживание остаётся внутри, сохраняется контроль. Можно долго искать точные слова, изучать причины и перебирать возможные реакции. Но как только действие обращено к другому, появляется то, чем невозможно управлять: его ответ.

Другой может отказать, не понять, разозлиться или заметить нашу растерянность и нуждаемость. Может согласиться — и этим тоже изменить отношения.

У фулл-контакта нет гарантированного результата. Его смысл не в том, чтобы добиться нужной реакции, а в том, чтобы по-настоящему появиться во встрече и выдержать последствия своего появления.

Есть и другая трудность: в момент сильного переживания легко потерять адресата. Человек начинает разговаривать не с тем, кто находится перед ним, а с кем-то из своего прошлого. Объясняет, нападает, требует или замолкает — и перестаёт замечать, что происходит с другим прямо сейчас.

Иногда действие не совершается вовсе. Мы много думаем, но не рискуем. Иногда, наоборот, действуем слишком быстро: напряжение сбрасывается, а встречи не происходит. Крик, обвинение или демонстративный уход могут выглядеть как решительность, хотя на деле помогают избежать контакта.
Старые способы нельзя просто отменить. Когда-то молчание защищало от наказания, согласие — от отвержения, шутка — от стыда. Поэтому новое действие почти всегда сопровождается тревогой. Иногда после него становится не легче, а тяжелее.

Фулл-контакт требует одновременно понимать собственное желание, обращаться к конкретному человеку, оставаться в своём переживании, продолжать видеть другого и выдерживать, что его ответ невозможно контролировать.

Начинать приходится с малого: просить без лишних оправданий, не соглашаться без нападения, не прятать неловкость за шуткой, интересоваться реакцией собеседника.

Понимание даёт карту. Но в точке фулл-контакта карта заканчивается.
Дальше — другой человек, риск и никакой гарантии, что встреча пройдёт по нашему сценарию.

#тринадцатыйдальневосточный #фуллконтакт #гештальтподход

Дневник Ид. pinned «На днях заглядывала в один из многочисленных томов Фрейда и столкнулась с любопытной статьей — «О либидозных типах» 1931 года. В данной работе Фрейд говорит о либидо и как оно размещается, и объясняет, что в зависимости от типа, при психическом заболевании…»