Сны про вампиров и монстров помогли мне понять, что он чувствует себя как вампир не столько в смысле злодея, сколько в том смысле, что его желание или любовь к человеку, карьере, роскошным вещам непременно несут гибель или проклятие объекту — в смысле идеи Фейрберна о дилемме шизоидной личности (1940), — то есть что сама их (женщин?) любовь есть нечто плохое. Они быстро теряли свою ценность, когда увлекались им или попадали в орбиту его злого влияния. Более того, он не мог взять что-либо хорошее из этого опыта и в результате чувствовал себя пустым внутри. Он мог с тоской говорить о том, как хотел бы спрятаться в метафорической пещере изоляции, чтобы другие люди его не беспокоили.

Анализ показал ему, что он в ситуации Тантала. Он стремился к контакту с человеком, но, получив его, не мог его терпеть. Компоненты его агонизирующей фрустрации, несомненно, были эдипальными, например, связанными с тем, что он спал в одной кровати с матерью почти до подросткового возраста, а его отец оставил мать, когда он был в младенческом возрасте. Более значимым, однако, является тот факт, что он воспринимал мать как грубую, требовательную, бескомпромиссную и нечестную. Желать что-либо означало желать получить это от своего врага. Поэтому он избегал личных желаний в адрес других людей. Он запирался в романтической фантазии и научился лелеять образы желанных женщин, даже частичные объекты — ноги. Можно догадаться, что он, подобно вампиру, жил в виртуальном мире второго измерения, в котором реальность объекта превращалась в романтические многообещающие образы фантазии, которые он не смел предъявить в дневном свете реальности.

Далее мы начали исследовать его навязчивые мысли. Его захватывали навязчивые мысли, как я ранее упомянул, в отношении покупки редкой машины или яхты, и он возбуждался, отслеживая их судьбу, от производства на заводе до появления в порту. Он узнавал все о предыдущих владельцах, технические данные и т. п. Когда же он становился владельцем машины или яхты, то страдал так же, как и в случае с женщинами.

Далее выяснилось, что у него была сильная депрессия после короткой служебной поездки в армию. Он влюбился в женщину, семья которой не позволила ему ухаживать за ней, потому что он якобы был недостаточно образован. Он болезненно, но стоически и покорно воспринял этот приговор — как если бы одна часть в нем была с этим согласна. При дальнейшем анализе его депрессии выяснилось, что в отношении покорности у него было убеждение, что он «отмечен фаустовской сделкой» (его слова), из-за которой он больше никогда не познает любовь и не найдет удовлетворения. С тех пор удовольствие и возбуждение были омрачены навязчивой погоней за будущими приобретениями — машинами, яхтами, женщинами, причем, получив то, что хотел, он терял интерес и готов был продать за бесценок. Вуайеристские привычки гнали его в фантазии по поводу будущего, но должны были освободить его от обладания.

Одна из его прежних подруг, возможно, самая яркая и проницательная среди всех, смогла понять, что стояло за его трудностями. Однажды он читал в ее присутствии журнал о яхтах. Она стала приставать к нему сексуально, но он мягко ей отказал. Она сказала: «Ты скорее будешь думать обо мне, чем обладать мной!» Я использовал эту шокирующую догадку, чтобы помочь ему увидеть, что он не способен вступать в отношения с людьми как с человеческими существами, но ведет себя как вампир из другого измерения, который забирает сущность человека и привязывает ее к внутреннему фантасмагорическому образу, с которым мастурбирует в уединении в своей пещере — метафоре, которую он часто использовал.

Понятие другого измерения всплыло, когда он описывал некоторых красивых женщин, которым он назначал свидание. Когда он говорил о них, у меня появился образ искусно стилизованной картинки из журнала с людьми, облаченными в идеальные романтические одежды. Когда я сообщил это предположение ему, он согласился и начал вспоминать, что его внутренняя жизнь с самого детства проходила среди романтических фильмов и журналов. Интерпретация о «вампире» поразила его прямо в сердце.