"Да не бомбит у меня!"

В классической работе с травмой мы обычно исходим из того, что травмирующее событие уже прошло. Задача терапевта — помочь психике понять, что всё закончилось и сейчас безопасно. Но что делать, если событие длящееся, наслаивающееся? Если реальность такова, что потери происходят прямо сейчас, одна за другой?

Мысль из поп психологии, которая мне не нравится звучит так: "если ты грустишь о том, что прошло, или тоскуешь по тому, чего так и не случилось — ты якобы непроработанный, застрявший и вообще не доверяешь Богу/жизни/etc".

Тосковать по несбывшемуся, грустить о закрытых дверях, вспоминать с теплой и щемящей ностальгией то, что уже никогда не повторится — это абсолютно нормально. Более того, это признак живой психики.
Мы состоим не только из того, что с нами произошло, но и из того, чего мы лишились. Скорбь здесь — это не ошибка программы, а способ психики интегрировать этот опыт.

И это совершенно не противоречит доверию.
Я могу абсолютно доверять Богу и верить, что нахожусь именно там, где должна быть. Я могу всем сердцем любить свою сегодняшнюю, реальную жизнь, и при этом мне может быть невыносимо жаль ту часть себя, которая так и не реализовалась в другом сценарии.

Я сейчас не говорю про патологию, про ту глухую меланхолию, которая парализует, не дает поднять головы и вообще увидеть настоящее. Когда человек использует прошлое как бункер, чтобы не жить сегодня — это отдельная история для кабинета. Я говорю о той самой щемящей «русской тоске», которая прошита в нашем культурном коде. О чувстве, когда ты одновременно стоишь двумя ногами на земле, но сердце ноет по утраченному раю.

Поэтому, если вас сейчас накрывает ностальгия или щемящая грусть о том «как могло бы быть» — не ругайте себя за «отрыв от реальности». Дайте этой тоске место. Побудьте в ней. Оплакивать несбывшееся — это тоже форма благодарности за то, что мы вообще способны так сильно желать и чувствовать.

P.S. Прикрепляю трек, который для меня звучит как чистейшая концентрация этой самой русской тоски.
https://youtu.be/jd72D1H9tmU?si=-K4dfDEWrkooZLWv

«Требование само по себе обращено на нечто иное, нежели те удовлетворения, к которым оно взывает. Оно есть требование присутствия или отсутствия. Именно это коренным образом и демонстрирует нам первоначальное отношение к матери, преисполненное тем самым Другим... Требование аннулирует (aufhebt) особенность всего, что может быть даровано, трансформируя это в доказательство любви. И сами эти удовлетворения, которые оно получает от потребности, низводятся до уровня простого раздавливания (écrasement) требования любви».

В работе я сталкиваюсь с этим постоянно. И, честно говоря, это одно из самых тяжелых переживаний в работе: отчетливо понимать, что именно разворачивается перед тобой, видеть, как человек отчаянно, до крови бьется со своим желанием, и ничего не мочь с этим сделать.

Потому что за любыми, даже самыми банальными нашими претензиями к миру всегда скрывается одно абсолютное, бессознательное требование — требование любви.
Когда мы кричим на партнера: «Почему ты не помыл посуду?», в бессознательном регистре мы всегда кричим Большому Другому: «Докажи, что ты меня любишь! Докажи, что я для тебя существую!».

Трагедия человеческих отношений в том, что ни один реальный человек не может заткнуть эту дыру. Ни вымытая посуда, ни купленные цветы, ни клятвы верности никогда не станут эквивалентом той абсолютной Любви, которую запрашивает наша Нехватка.

У Лакана эта драма расписана безупречно жестко, он разделяет наши нужды на три уровня:
(1) Потребность (besoin) — это чистая физиология: голод, жажда. Она удовлетворяется конкретным объектом (например, молоком).
Но как только мы вступаем в язык, потребность превращается в (2) Требование (demande). Чтобы получить молоко, младенец должен обратиться к Другому (матери), плача, ребенок просит уже не просто молока, он требует присутствия.
В своей статье «Значение фаллоса» Лакан пишет: «Требование аннулирует особенность всего, что может быть даровано,чу трансформируя это в доказательство любви». Любой объект, который мы получаем, обесценивается, потому что нам нужен не он, а абсолютное подтверждение нашей значимости.
И то, что остается, когда из Требования вычитают Потребность, — это (3) Желание (désir). Невосполнимый, зияющий остаток.

Такова наша человеческая участь: постоянно сталкиваться с этой Нехваткой. Кто-то пытается ее заткнуть: карьерой, зависимостями, бесконечной сменой партнеров.

Про верующих часто говорят, что религия для них — это просто еще один, более социально одобряемый способ заткнуть эту черную дыру. И в невротическом изводе религии это действительно так: Бог становится просто огромной затычкой от невыносимого столкновения с Реальным.

Но я осмелюсь предположить, что подлинный опыт веры — это нечто совершенно иное. Он лежит на той грани мистического, которую почти невозможно передать языком. Это тот немыслимый момент, когда ты отчетливо видишь всю бездну своей Нехватки, но вдруг узнаёшь, что она может быть исцелена.
Именно исцелена. Не заткнута суррогатами, не замаскирована обходными путями, не просто «принята» с горьким терапевтическим смирением. А исцелена встречей с Тем единственным Другим, чье присутствие наконец-то совпадает с размером нашего отчаяния.

Прочитала интересную мысль о гегелевском подходе к развитию религии, от которого наше общество, кажется, так и не отказалось. В этой оптике древний человек примитивно объясняет мир, а то, что понять не может, населяет божествами, создавая так называемого «Бога белых пятен». По мере того как наука наступает и пятна сокращаются, место для веры закономерно сужается, пока Бог окончательно не растворяется в мире, становясь просто его смыслом или имманентной частью. Ирония заключается в том, что многие современные атеисты с гордостью не верят именно в этого уязвимого, языческого по своей сути бога, которого вытесняет наука, совершенно упуская из виду, что христиане в такого бога тоже не верят.
Размышляя об этой ловушке сведения трансцендентного к удобной рациональной схеме, я неизбежно прихожу к тому, что психоаналитическое поле часто грешит абсолютно тем же редукционизмом. Особенно после огромного количества тредов после интервью Моргенштерна*.
Мы можем смотреть на веру анализанта через весьма специфический клинический миф, который был заложен еще на заре формирования нашей дисциплины и который диктует нам воспринимать любое религиозное переживание исключительно как защитный механизм или инфантильную проекцию. Специалист, вооруженный этим мифом, подобно гегелевскому рационалисту начинает искать «белые пятна» в психике клиента, чтобы объяснить его тягу к Богу банальным дефицитом отцовской фигуры или непереносимостью экзистенциальной тревоги. И как только травма будет исцелена, а белые пятна закрашены осознанностью, бог невротика должен исчезнуть за ненадобностью.
Но здесь возникает закономерный вопрос о том, не сужает ли такая оптика поле зрения самого аналитика, делая его глухим к тому измерению, которое принципиально не сводится к психическому аппарату. Ведь если мы априори считаем веру лишь симптомом, который подлежит расшифровке и устранению, мы оказываемся запертыми в собственной мифологии, где все необъяснимое высокомерно списывается на ошибку адаптации. Возможно, истинная профессиональная смелость заключается не в том, чтобы разоблачить чужого бога как иллюзию, а в том, чтобы признать ограниченность нашего собственного клинического мифа перед лицом той реальности, которая отказывается укладываться в наши стройные теоретические схемы.

* Признан иностранным агентом.

Что можно увидеть, заглянув в себя

На прошлой встрече книжного клуба коллеги подняли очень интересную тему.
Когда святые отцы отправлялись в пустыню и заглядывали вглубь себя, они с ужасом находили там не благостный свет, а много чего неприятного, можно предположить, что чистый садизм им тоже встречался, что ломает привычную картинку благочестивости.

Но психоанализ позволяет нам сделать следующий шаг и посмотреть на этот мрак через оптику влечений: садизм и мазохизм — это не две разные девиации, а один и тот же механизм (одно и то же влечение), просто с разным вектором направления. Невозможно быть мазохистом, не имея внутри огромного, подавленного садистического радикала. И наоборот. (Садизм здесь — это стремление к тотальному, всемогущему контролю над другим, желание свести его до уровня объекта, лишенного собственной воли. А мазохизм — это обращение того же самого деструктивного контроля и влечения к смерти на собственное «Я»).

Сознательное, благочестивое «Эго» плачет, ужасается и скорбит о страданиях Христа. Но бессознательное (то самое «Оно», у которого нет морали) испытывает нечто совершенно иное (о ужас) - избыточное, пугающее наслаждение.
Вспомним фрейдовский миф из «Тотема и табу»: первобытная орда убивает Праотца, чтобы завладеть его властью, а потом из чувства вины обожествляет его. Смерть Бога, распятие Абсолюта, публичная казнь Того, кто олицетворяет Закон — это абсолютная фантазия бессознательного. Толпа, кричавшая «Распни Его!», никуда не исчезла, она живет внутри каждого. Внутренний садист наслаждается зрелищем поверженного, истекающего кровью Бога (кстати, именно это jouissance так безошибочно эксплуатирует Мел Гибсон в «Страстях Христовых», где насилие возведено в абсолют).

Но так как психика не может выдержать этот чистый садизм и чудовищную вину за него, лента Мёбиуса переворачивается, таким образом садизм сменяется мазохизмом. И вот уже человек начинает бесконечно бить себя, калечить свою психику, упиваться своей ничтожностью, пытаясь искупить то, что искупить невозможно. В этом и заключается ловушка невротической религии: человек застревает в этом садомазохистском цикле, где он то втайне распинает Бога, то публично распинает себя.

Но Евангелие — это не психологический трюк. Христос идет на крест добровольно: Он буквально отдает Свое тело на растерзание человеческому садизму, нашему влечению к смерти, Он вбирает в Себя этот абсолютный деструктив и позволяет этому наслаждению выжечь, исчерпать себя на Его плоти.
Он берет на Себя весь удар Закона, чтобы искупить людей. А это еще и разрывает больной садомазохистский круг извне, потому что верующему не нужно бесконечно наказывать себя и пытаться что-то заслужить своим страданием, потому что наказание уже понесено, жертва принесена.

Встреча с этой правдой лишает гордыни (иллюзии, что мы можем искупить себя сами), но именно она, парадоксальным образом, делает нас по-настоящему свободными.

Две недели я ничего не писала в канал, уже месяц, как я не читаю проф. литературу, и даже больше не вписываюсь в новые обучающие программы.
Знаю, что многие коллеги меня поймут: в психологической среде есть этот фоновый, зудящий страх, что ты постоянно что-то упускаешь. Кажется, если ты не прошел еще один курс, не прочитал чего-то свежего в оригинале или не состоишь в трех супервизорских группах, то ты безнадежно отстаешь.
Первая, чисто психологическая мысль: возможно, в этой гонке за знаниями есть что-то из паттернов дисфункциональной семьи. Заслужить любовь через достижения, доказать свою нужность.
Плюс классическое — тревога от нахождения один на один с самим собой. Ведь пока ты учишься, тебе не нужно встречаться со своей пустотой, ты занят «делом».
Но вчера перед сном мне пришла мысль: а что, если эти бесконечные учебы и жадное впихивание в себя проф. литературы — это банальное поклонение идолу?
Опа, вот это поворот.
Мы привыкли думать об идолах как о золотых тельцах из ветхозаветных времен, но идол — это то, что поглощает твою жизнь без остатка, требуя постоянных жертв (твоего времени, сна, денег) взамен на иллюзию контроля и значимости.
Проблема не в самих знаниях — они нужны и прекрасны. Нездоровая штука начинается там, где это занимает всего тебя. Когда ты чувствуешь, что надо еще и еще: больше обучений богу обучений! Это буквально превращается в зависимость, в компульсию. Как любая аддикция, она требует постоянного повышения дозы: еще один вебинар, еще одна книга, чтобы на секунду снять тревогу «я недостаточно хорош».
Помимо поглощения знаний есть еще простая жизнь, которую полезно иногда просто жить (и это касается не только психологов).

Те, кого затронула волна пси-просвещения, очень много видел и слышал про этику психолога в кабинете с пациентом и вне его пределов. Но, читая комментарии, ловишь себя на ощущении, что, видимо, недостаточно было сказано.
Пациент/клиент может быть согласен на публикацию отзывов, запись сессии для разбора, радоваться дружбе или романтическим отношениям с терапевтом, но, с этической точки зрения — это не его зона ответственности. Границу (она же рамка) держит и обязан держать терапевт. Дополнительные пересечения, бартер и прочее создают напряжение, стирающее нейтральность и убивающее возможность дальше раскрываться. Если очень грубо говорить, когда терапевт использует пациента, прося у него отзыв или публикуя кейс, это можно сравнить с инцест~ом между родителем и ребенком. Тот, кто обязан соблюдать границы, в какой-то степени даже защищать от самого себя — топчется по самому живому. И пациенту/клиенту может быть абсолютно неизвестно, что так быть не должно. Как и ребенку, ведь как взрослый может мне навредить, он же хороший?
Поэтому, когда я вижу комментарии в духе "ну вы же сами решили встречаться с вашим психологом, сами виноваты, что теперь вам так плохо", я глубоко вздыхаю и закатываю глаза. Еще раз: терапевт должен держать границу. Как любящий родитель устанавливает ребенку запрет, так и терапевт делает это для своего пациента, параллельно объясняя, зачем эта граница вообще нужна, обсуждая чувства, которые возникают в работе (а там может быть и любовь, и злость, и влечение), не переходя эту границу. Это требует выдержки, человеколюбия и мастерства. А то, что некоторые "психологи" называют любовью к пациенту, юзая его и в хвост, и в гриву, ничем, кроме извращенной формой чесания своего эго не является.

Я очень люблю Толкина, сейчас пересматриваем Властелина колец, что интересно, по-другому смотришь на персонажей, внимание зацепилось за фигуру Голлума, пожалуй, самого трагичного и структурно сложного персонажа всей эпопеи. Не просто мерзкого монстра, раба Кольца, но удивительно точную анатомию человеческого падения и упущенного спасения.
В книге есть пронзительный момент, когда Голлум видит спящих Фродо и Сэма, и в нем вдруг просыпается Смеагол. Обычный, уязвимый, почти исцеленный Смеагол, который с робкой любовью тянется погладить Фродо по колену. У него была абсолютно реальная надежда на покаяние и исцеление, но одно резкое слово проснувшегося Сэма — и эта надежда разбивается, а власть окончательно и безвозвратно перехватывает Голлум. В киноверсии этот момент немного по-иному обыгран, там весь конфликт происходит в сознании Голлума.
Что здесь происходит на более глубоком уровне? Голлум — это идеальное воплощение инстанции Обвинителя. Само слово "дьявол" (диаболос) переводится именно как клеветник, тот, кто обвиняет и разделяет. В психоаналитическом поле эту же функцию выполняет патологическое Сверх-Я — жестокая, садистическая структура, которая питается нашим чувством вины и ничтожности.
Этот внутренний Обвинитель шепчет Смеаголу, что тот слишком испорчен, что пути назад нет, что он не достоин ни прощения, ни человеческого тепла. Обвинитель убеждает его, что единственное, что ему остается — это окончательно слиться со своим симптомом, с Кольцом, которое обещает ему абсолютное, разрушительное наслаждение, заменяющее живую связь с миром. И Смеагол сдается. Он выбирает идентифицироваться с собственным уродством, потому что голос Обвинителя звучит в его голове громче, убедительнее и безопаснее, чем риск довериться надежде.
Это классическая трагедия Иуды, который осознал свой грех, но не смог вместить возможность прощения, оставшись один на один со своим внутренним палачом.
Так бывает и в реальной жизни, когда мы прислушиваемся исключительно к той части себя, которая с упоением твердит о нашей тотальной испорченности и невозможности изменений. Когда голос Обвинителя заменяет нам Бога, мы закрываем дверь для любого спасения, предпочитая бесконечно вариться в токсичном цикле саморазрушения просто потому, что быть "навсегда проклятым" для психики понятнее, чем выдержать неопределенность чьей-то прощающей любви.

Границы терпимости

Есть такой запрос в обществе, как тотальное принятие. Если ты не согласен с моей позицией — ты меня ущемляешь.
Как обычно, есть две полярности: я всё и вся принимаю даже в ущерб себе или я вообще всё радикально не принимаю и ненавижу.
Оба варианта проигрышны в черно-белом фильтре. Есть ценности, которые в принципе определяют нашу идентичность. Есть порой нормы, призванные их защитить. Если фанатично удариться в их охрану мы получаем тоталитаризм, люди бешено кидаются на инакомыслящих. Но и полностью отказаться равно хаос. Иногда это приобретает странные масштабы даже в рамках евангелизации, как например, недавний случай в Айя-Софии. Смысл таких перфомансов мне не ясен, потому что кроме понтов и нарушения правил тут ничего нет. Насильное и агрессивное навязывание ещё ни к чему хорошему не приводило.
Это я к чему. Не стоит прогибаться под изменчивый мир. Ваши ценности на то и ценности, потому что они важны вам. Но ваши не равно у остальных должно быть так же.

Произошло важное обновление. Как вы многие знаете, я не только тексты люблю писать, но и занимаюсь частной практикой. Теперь с такими документами, по ссылке теперь тоже есть обновления. По поводу записи на приём: @psychologist_mari_bot.

При попадании в ту или иную среду необходимо усвоить ее язык, чтобы чувствовать себя в безопасности. Будь то KPI и выгорание в корпоративной, абьюз, травма в психологической, цитаты и догматы на каждый случай жизни в релииозной.

Лакан называл эту попытку всё оцифровать и объяснить Университетским дискурсом. Это позиция, в которой знание выступает как абсолютный щит. Если мы подберем правильный термин к нашей боли или чужому поступку, мы обретем над ними контроль.
Система замкнулась, смысл вроде найден, но почему-то от этого знания редко становится по-настоящему легче.

В психоанализе Лакана есть другой путь — дискурс Аналитика. Это пространство, где аналитик добровольно отказывается от позиции «я знаю, как правильно» и «я сейчас всё тебе объясню». Он становится пустым экраном, позволяя субъекту встретиться со своей Нехваткой, встретиться с тем, что не поддается описанию.

Ну и конечно мне удивительно, как все это в моей картине мира пересекается с лютеранским ответом «мы не знаем» по сложным вопросам о Боге, зле, страданиях и тайнах мироздания. Мы не знаем, почему страдает невинный, мы не знаем математики Божьего промысла. Бог открыл нам ровно столько, сколько нужно для спасения, а остальное оставил в тайне.

И в этом признании «мы не знаем» нет слабости, в нем кроется огромная свобода. Отказ от Университетского дискурса — от попыток запихнуть Невместимое в прокрустово ложе наших теорий — позволяет нам наконец-то выдохнуть.
Не обязательно иметь объяснение для каждой боли, не нужно защищаться от реальности словарями. Иногда высшая форма взросления (и веры, и психики) — это просто стоять перед тайной, не пытаясь ее объяснить, и находить в этом покой.

Threads на днях взорвался новостью о само*бийстве сына Ирвина Ялома. Для общества ничего нового, разрывается между двумя радикальными полярностями.
С одной стороны — агрессивные судьи, готовые растерзать любого, кто живет не по их сценарию. С другой — адепты «тотального принятия», которые требуют абсолютной стерильности.
Интересно, что в случае с Яломом я почти не увидела прямого осуждения самого факта су*цида. Зато я увидела шквал агрессии, направленной на психологию как таковую: «Он же великий психотерапевт! Как он мог не спасти сына? Значит, ваша терапия не работает!».
Вот тут и собака зарыта. Требование от психологии того, чего она дать не может — спасения от экзистенциальной боли, всемогущества и победы над смертью. Невыносимо признать, что даже самый гениальный психолог в мире остается просто отцом, который бессилен перед решением взрослого ребенка (по моим ощущениям, вообще среди известных психологов и психоаналитиков достаточно хороших отцов мало).
Но меня зацепило другое: коллеги начали публиковать посты, не побоюсь этого слова, романтизирующие этот поступок, провозглашая су*цид «вершиной свободного выбора и автономии воли» (что, возможно, логично для экзистенциальной парадигмы, но вызывает много вопросов).
И вот тут мы подходим к самому важному навыку, который, кажется, мы катастрофически теряем — навыку разделять человека и его поступок.
В христианстве есть базовый принцип: «ненавидь грех, но люби грешника». Звучит затасканно, но психологически это сложнейшая задача. Почему-то есть мнение, что если мы не согласны с действием человека (считаем его трагичным, ошибочным, разрушительным), то мы автоматически отвергаем и уничтожаем самого человека. И наоборот: если мы любим и принимаем человека, мы обязаны одобрить и выдать сертификат качества любому его поступку.
Это обычная черно-белая логика.
Взрослость заключается в том, чтобы уметь выдерживать этот разрыв. Я могу бесконечно сострадать чужому горю, уважать чужую боль и бессилие, но при этом иметь внутренние координаты, которые говорят мне: «Это решение — трагедия, а не победа автономии».
Мы имеем право не соглашаться с поступками других. Мы имеем право называть разрушение — разрушением. Это не делает нас жестокими судьями. Это просто значит, что у нас есть своя система координат. Другой момент, конечно, а навязываем ли мы ее остальным с пеной у рта?
Настоящая эмпатия рождается не там, где мы стерилизуем реальность от любых оценок, а там, где мы остаемся рядом с человеком, даже когда он совершает непоправимое.

Самая большая ловушка, в которую можно попасть, имея опыт отвержения и непонимания — что больше никогда не надо даже пытаться.
Сигнальная система тут срабатывает очень хорошо: вижу опасность, тикаем отсюда.
Да, идеальный Другой существует только в нашей фантазии: что будет такой человек, который все поймёт, примет, считает без слов и будет всегда доступен.
Хочется здесь вспомнить Франкла и его описание остатка у человека пуповины бывшей связи с трансцендентным. Эта тоска по Другому в этой жизни обречена быть неудовлетворенной.
Ведь даже у верующих, которые про это Другого узнали, бывают периоды пустыни (богоосталенности), депрессии и прочее.
Но значит ли это, что наши части не стоит никому показывать, а лучше вообще про них забыть?
Можно, конечно, попробовать, но все тайное и непризнанное будет стремиться наружу. И да, это риск, открыть это другому. Но без этого построение отношений невозможно.
В этом плане, у верующих есть преимущество — они могут открыть эти части Другому. Другой момент, конечно, что это бывает стыдно и невыносимо. Но разве есть то, о чем Бог про вас не знает?
Секрет исцеления в том, что оно начинается в тот момент, когда мы решаемся принести свою уязвимость будь то человеку или Богу в молитве, и обнаруживаем, что нас за это не уничтожили. И этот риск окупает эту боль из прошлого.

Я не буду лукавить и скажу прямо: за свою работу я хотела пятёрку. Даже если бы не шла на красный диплом, признание важности того, о чем я пишу, думаю и что хочу развивать — очень важно, в том числе от кафедры и комиссии.
3 года назад меня случайно занесло в Восточно-Европейский Институт психоанализа, и вот сейчас я понимаю, как сильно мне нравится психоанализ и то, чем я занимаюсь.
Я целенаправленно не пошла в сторону разграничения веры и психоза — вышла бы за лимит страниц, да и вообще, это заслуживает отдельной работы и исследования (но не убираю в дальний ящик).
Маленькая глава закончилась, но при этом она всегда будет частью одной большой истории.
И мой восторг, что тему про переживания верующих я смогла принести на кафедру достаточно ортодоксального психоанализа, достойно защитить и получить свою 5ку, будет греть меня дальше.
А дальше, как говорится — больше. 😉

В России вышла книга о работе с посткомбатантами и их близкими.

Примерно треть книги касается ПТСР в результате военного опыта (это кПТСР, и по данным исследований, и по описанию, но автор использует термин "ПТСР").

Эту книгу написал священник для священников. Она называется "Возвращение: духовные и практические аспекты поддержки участников СВО и их близких".

Если, дочитав до этого места, вам захотелось прокомментировать пост с позиции того, что есть очень плохие люди, которым так и надо - я очень прошу вас воздержаться.

Люди с военной травмой - это реальность любого воюющего государства. Но обсуждение этой травмы и особенно опыта, который к ней привел, в воюющей стране - это политическое высказывание.

В этих условиях у автора - Игоря Куликова, диакона - получилось написать максимально неангажированную и честную книгу, насколько это возможно при его должности. С примерами переживаний военного опыта, которые я бы советовала читать не в любом эмоциональном состоянии.

Количество случаев ПТСР в результате военного опыта в книге оценивается "до 15%" - что намного реалистичнее, чем "не более 3%" из выступления в Думе Решетникова, с одной стороны, и "это отработанный человеческий материал" о всех воевавших, с другой стороны. (Есть данные исследований, что в зависимости от военной кампании, частота военной травмы может быть и 37% - но когда официально 3%, озвучить данные о 15% - это уже огромный прогресс). Восстановление может занять до 3 лет, пишет автор.

Очень подробно описана феноменология военной травмы - посткомбатанты приходят с ней именно к священнику, а не к психологу.

В частности, это стремление воевавших к простым силовым решениям, которые в мирной жизни нарушают УК, а на фронте именно такие решения - единственно правильный вариант:

Трудно стоять на светофоре и пропускать людей, когда горит красный свет. Трудно удерживать первый порыв быстро решить конфликт физическими методами.

Это ощущение отчуждения:

«Ты там не был, ты не можешь понять».

Это недоверие к миру:

Разрушается базовое доверие к миру. У многих появляются мучительные мысли о том, насколько мир несправедлив и опасен. Многие после возвращения становятся очень скрытными. Как правило, они никому не могут полностью доверить свои мысли и переживания: ни врачу, ни психологу, ни священнику, ни близким, даже если с ними хороший контакт.

Это вера в чудо - обратная сторона недоверия, которую я, если бы могла, добавила бы в критерии кПТСР седьмым пунктом, настолько это распространено:

Человек может так и говорить: «Мне бы исповедоваться, причаститься, пособороваться, а то мне тяжело, что-то со мной происходит». Этим «что-то» может быть что угодно, в частности, флешбэк (например, постоянные сны о своих погибших сослуживцах либо об одной и той же боевой ситуации). Не имея опыта поддержки военным психологом, не разбираясь в симптомах ПТСР и боевой психотравмы, многие комбатанты считают это чем-то ненормальным и даже сверхъестественным...

При таких проявлениях они (и их близкие) считают, что помочь может только Церковь. Причём формат «духовной» помощи представляют в оккультном, магическом ключе: «Мне надо что-то сделать. Куда-то съездить, с кем-то поговорить, какую-то воду выпить, какую-то молитву прочитать, поставить где-то свечку, чтобы это прекратилось»

(Напрашивается продолжение: нужно объяснить посткомбатантам про ПТСР, кПТСР, и что восстановление - это немаленькая работа, но автор - священник, и он пишет, что нужно объяснить суть таинств: что они никак не связаны с магией и магическим образом изменить состояние человека не смогут.) Совершенно с тем же запросом сталкиваются и терапевты - вера в то, что возможен титанический точечный удар по симптомам, который точно поможет, в волшебное "все станет хорошо" как противовес безнадежного "все было и будет плохо".

Книга будет интересна тем, кому интересен опыт военной травмы.

У Шопенгауэра есть знаменитая притча про дикобразов, которую часто цитируют психологи (Фрейд тоже успел): зимой они жмутся друг к другу ради тепла, но колют друг друга иглами, поэтому вынуждены разбегаться и искать ту самую «идеальную безопасную дистанцию». Вчера наблюдала картину, что даже сфотографировала: три дикобраза сбились в кучу и спят друг на друге, философию они не изучали, им было нормально.

Пока смотрела и прокручивала, как я хорошо об этом пошучу, подумалось об интроектах.
Интроект — это проглоченная целиком, непереваренная чужая мысль или правило. Мы берем красивую концепцию, умную цитату или родительскую установку («близость — это всегда боль», «люди ранят», «держи безопасную дистанцию») и делаем её своим внутренним законом.

Вообще очень удобно жить по Шопенгауэру: можно бесконечно вымерять дистанцию с линейкой, оправдывая свой страх уязвимости тем, что «такова природа вещей, мы же дикобразы» (да, я не особо люблю его параноидально-шизоидное восприятие мира). Но там, где начинается живая психическая работа, обязательно должно появиться сомнение.
Сомнение — это вообще великий инструмент деконструкции. Способность посмотреть на реальность и задать себе вопрос: «А что, если это правило прямо сейчас не работает? Что, если это не универсальный закон, а просто чей-то чужой страх, который я почему-то проглотил?».

Возможность усомниться в своих жестких установках выбивает почву из-под ног, но именно она возвращает нас к реальности. Потому что иногда наша потребность в живом тепле гораздо больше, чем страх перед чужими иглами. И чтобы это тепло получить, нужно рискнуть забыть умные метафоры и просто подойти ближе.

Прочитала тут пост про один языковой парадокс. Законник просит Христа дать четкий критерий: «кто мой ближний?». Человеку нужна система координат, словарь, закон в конце концов, чтобы очертить границу.

Но притча тут не только не дает ответа, но и взламывает саму постановку вопроса: словарная семантика «ближнего» и «врага» стирается. На мой взгляд, тут разворачивается то, как Истина работает с языком. Наш повседневный язык (регистр Символического) — это язык фаллической логики (логики закона, математики, долгов, права, грубо говоря, где есть очерченная граница). Можно очень сильно хотеть, чтобы слово «ближний» имело точное определение, потому что тогда можно рассчитать не только границу, но и праведность. «Я перевел бабушку через дорогу и не убил соседа — план выполнен, я молодец». Невротику жизненно необходим этот бухгалтерский баланс, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Но там, где сталкиваются человеческий закон и божественное Реальное, язык начинает сбоить. Лакан называл это lalangue (йазык) — живая, пульсирующая материя речи, которая не подчиняется грамматике и логике обмена.

Что тут делает Христос: Он берет застывшие, мертвые слова и пропускает через них такой вольтаж смысла, что они плавятся. «Ближний» больше не статус, который можно проверить по паспорту или родству. Это функция, зияние, парадокс, в котором ты обнаруживаешь себя обязанным любить того, кого любить невозможно.

Библейский текст принципиально не дает спасительной определенности: он выбивает почву из-под ног, разрушая воображаемые схемы праведности, он оставляет наедине с тайной, где привычные слова больше не работают как щит. И именно в этом провале языка, в этой невозможности всё рассчитать и проконтролировать, и открывается пространство для настоящей, не-математической благодати.

Обычно мы воспринимаем любовь в логике рынка: у меня есть ресурс (внимание, забота, деньги, время), и я его тебе отдаю. Я — наполненный контейнер, который делится с тобой.
Но Лакан переворачивает эту логику. «Давать то, чего имеешь» — это не любовь, это обмен или власть.
Давать то, чего у тебя нет, означает совсем другое.
Это значит прийти к Другому не из позиции своей грандиозности, всемогущества и полноты, а из позиции своей Нехватки. Это смелость сказать: «Я не Бог. Я не могу закрыть все твои дефициты, я не могу стать для тебя идеалом, я уязвим и ограничен».
Предложить другому свою Нехватку — это высший акт доверия. Это значит позволить себе быть пустым рядом с ним и не пытаться заткнуть эту пустоту иллюзиями. И именно в этом зазоре, где мы оба признаем, что у нас «нет» того, что сделает нас идеальными, и рождается настоящая встреча.

Я не читаю новости, но недавно увлеклась созданием коллажей: делаю их с изрядной долей кринжа, поэтому специально купила пачку старой доброй желтой прессы, чтобы резать ее на цитаты и картинки.
Пока смотрела, что можно вырезать, пробежалась по тексту и поняла, что у меня руках квинтэссенция коллективного бессознательного. Желтая пресса — это такое кривое зеркало, которое показывает, чем на самом деле живет психика, лишенная привычных защит.

Там нет полутонов, буквально на 1 странице — «Мощная молитва Николаю Чудотворцу», переворачиваешь лист, а там уже реклама «Проводников тонкого мира», снятие порчи по фотографии и защита от потусторонних сил. А бонусом, как приправа, идут подробные сплетни про знаменитостей.

Сплетни про звезд обслуживают потребность в том, чтобы сбросить Идеального Другого с пьедестала. Чтение о чужих разводах и провалах работает как кнопка "слива" для зависти и агрессии, которая в последнее время только копится, но не может быть безопасно доставлена по адресу.

А вот соседство мощных молитв с экстрасенсами — это иллюстрация тотальной непереносимости тревоги. Когда Эго слабеет перед лицом хаоса, психика регрессирует в примитивное, магическое мышление. Здесь уже нет разницы между богом и духом предков, потому что религия превращается в чистую коммерцию и функционал. Субъект не ищет встречи или истины. Он пытается заключить сделку: «Я прочитаю молитву из газеты, а ты закроешь дыру в моей безопасности».

Этот бумажный винегрет отлично показывает, что как только мы отказываемся от попыток выдерживать неопределенность взрослой жизни, на сцену выходит внутренний напуганный ребенок, готовый скупать амулеты и верить во что угодно, лишь бы вернуть себе иллюзию контроля над реальностью.