Я очень люблю Толкина, сейчас пересматриваем Властелина колец, что интересно, по-другому смотришь на персонажей, внимание зацепилось за фигуру Голлума, пожалуй, самого трагичного и структурно сложного персонажа всей эпопеи. Не просто мерзкого монстра, раба Кольца, но удивительно точную анатомию человеческого падения и упущенного спасения.
В книге есть пронзительный момент, когда Голлум видит спящих Фродо и Сэма, и в нем вдруг просыпается Смеагол. Обычный, уязвимый, почти исцеленный Смеагол, который с робкой любовью тянется погладить Фродо по колену. У него была абсолютно реальная надежда на покаяние и исцеление, но одно резкое слово проснувшегося Сэма — и эта надежда разбивается, а власть окончательно и безвозвратно перехватывает Голлум. В киноверсии этот момент немного по-иному обыгран, там весь конфликт происходит в сознании Голлума.
Что здесь происходит на более глубоком уровне? Голлум — это идеальное воплощение инстанции Обвинителя. Само слово "дьявол" (диаболос) переводится именно как клеветник, тот, кто обвиняет и разделяет. В психоаналитическом поле эту же функцию выполняет патологическое Сверх-Я — жестокая, садистическая структура, которая питается нашим чувством вины и ничтожности.
Этот внутренний Обвинитель шепчет Смеаголу, что тот слишком испорчен, что пути назад нет, что он не достоин ни прощения, ни человеческого тепла. Обвинитель убеждает его, что единственное, что ему остается — это окончательно слиться со своим симптомом, с Кольцом, которое обещает ему абсолютное, разрушительное наслаждение, заменяющее живую связь с миром. И Смеагол сдается. Он выбирает идентифицироваться с собственным уродством, потому что голос Обвинителя звучит в его голове громче, убедительнее и безопаснее, чем риск довериться надежде.
Это классическая трагедия Иуды, который осознал свой грех, но не смог вместить возможность прощения, оставшись один на один со своим внутренним палачом.
Так бывает и в реальной жизни, когда мы прислушиваемся исключительно к той части себя, которая с упоением твердит о нашей тотальной испорченности и невозможности изменений. Когда голос Обвинителя заменяет нам Бога, мы закрываем дверь для любого спасения, предпочитая бесконечно вариться в токсичном цикле саморазрушения просто потому, что быть "навсегда проклятым" для психики понятнее, чем выдержать неопределенность чьей-то прощающей любви.