Прочитала тут пост про один языковой парадокс. Законник просит Христа дать четкий критерий: «кто мой ближний?». Человеку нужна система координат, словарь, закон в конце концов, чтобы очертить границу.

Но притча тут не только не дает ответа, но и взламывает саму постановку вопроса: словарная семантика «ближнего» и «врага» стирается. На мой взгляд, тут разворачивается то, как Истина работает с языком. Наш повседневный язык (регистр Символического) — это язык фаллической логики (логики закона, математики, долгов, права, грубо говоря, где есть очерченная граница). Можно очень сильно хотеть, чтобы слово «ближний» имело точное определение, потому что тогда можно рассчитать не только границу, но и праведность. «Я перевел бабушку через дорогу и не убил соседа — план выполнен, я молодец». Невротику жизненно необходим этот бухгалтерский баланс, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Но там, где сталкиваются человеческий закон и божественное Реальное, язык начинает сбоить. Лакан называл это lalangue (йазык) — живая, пульсирующая материя речи, которая не подчиняется грамматике и логике обмена.

Что тут делает Христос: Он берет застывшие, мертвые слова и пропускает через них такой вольтаж смысла, что они плавятся. «Ближний» больше не статус, который можно проверить по паспорту или родству. Это функция, зияние, парадокс, в котором ты обнаруживаешь себя обязанным любить того, кого любить невозможно.

Библейский текст принципиально не дает спасительной определенности: он выбивает почву из-под ног, разрушая воображаемые схемы праведности, он оставляет наедине с тайной, где привычные слова больше не работают как щит. И именно в этом провале языка, в этой невозможности всё рассчитать и проконтролировать, и открывается пространство для настоящей, не-математической благодати.