sonja, a kick ass young lady

Закрытие кафедр когнитивного покера

Недавно под руку попалась совершенно потрясающая книга Бенджамина Липскомб The Women Are Up to Something о четырёх великих женщин в истории этической философии – Элизабет Энском, Филиппе Фут, Айрис Мёрдок и Мэри Миджли.

Часто их имена связывают с понятием этики добродетели, но интересно, что ни Энском, ни Фут особой любви к этому термину не питали, а после своей работы Natural Goodness, Фут работала над неопубликованным текстом с рабочим названием Against Virtue Ethics.

Появление и концентрация такого количества женщин на философской сцене не случайно, но объясняются историческими событиями, которые повлияли на гендерное распределение философского Оксфорда. Война забрала огромное количество молодых мужчин, ну а преподаватели стали больше внимания уделять своим студенткам.

Мэри Миджли говорила об этом так: «в обычные времена множество хороших женских мыслей пропадает просто потому, что их никто не слышит». С одной стороны, это совершенно не значит, что к женщинам стали относится как-то иначе и действительно видеть их (тот же Витгенштейн обращался к Энском «старичок», например). Однако стиль философского разговора изменился: как будто бы появилось больше дружбы и сотрудничества, содействия. А тем кому нравится выстраивать иерархию и демонстрировать свое интеллектуальное доминирование Миджли предложила открыть «кафедру когнитивного покера» (department of cognitive poker).

Но из этого не следует, что между четырьмя великими царила какая-то абсолютная идиллия, полное принятие и абсолютное понимание. Они вообще были совершенно разными: католичка Энском, атеистка Фут, мистическая Мёрдок и натуралистка Миджли. Они дружили друг с другом, спорили, переставали общаться, вновь возвращались к общению.

В то время когда Энском и Фут уже заслужили философское признание, а Мёрдок стала знаменитой писательницей – книга Миджли еще даже не вышла. Она долго и кропотливо работала над своей первой книгой Beast and Man и даже начала сомневаться в том, что эта работа действительно будет считаться философской. Но потом плюнула на внешние оценки и сказала, что «лучше уж быть проклятой вместе с Аристотелем, чем спасенной вместе с Остином».

Короче говоря, Энском, Фут, Мёрдок и Миджли с разных стороны пытались переосмыслить господствующий в то время субъективизм. Каждая их них со своей стороны расшатывала эту моральную систему. А еще они сделали то, что никто не сделал для них – проложили путь в академическую философию для следующих поколений женщин, среди которых Сара Броуди, Онора О'Нил и Розалинд Херстхаус.

Куда делись взрослые?

В марте 1958 года американский журнал LIFE вышел со скандальным заголовком — кризис в образовании. На обложке были фотографии московского школьника Алексея и американского школьника Стефана.

Бэкграунд там такой, что в октябре 1957 года запустили Спутник-1 и кроме гонки вооружений решили еще устроить гонку образований. Журналисты пришли к выводу, что американское образование слишком уж easy peasy lemon squeezy: юноши печатают на машинке одно слово в минуту, купаются в бассейне, пьют джюс и гуляют с подружками. А советское образование — это real deal.

В этом же году в Partisan Review выходит текст Ханны Арендт The Crisis in Education (в оригинале – Die Krise in der Erziehung), который позже войдет в сборник «Между прошлым и будущем».

В эссе Арендт вообще не говорит об образовательной программе или стандартах, но касается куда более интересной темы: куда делись взрослые и как мы пришли к тому, что дети остались на самообеспечении?

Обсудили это эссе в новом эпизоде нашего подкаста. Послушать можно уже сейчас!

Очень-очень советую вот этот мастер-класс, на который приду сама 🐈‍⬛

Если вы работаете с текстами, сейчас самое время научиться приручать дракона ллм.

Плюсы:

🔘взглянуть на тексты под новым углом
🔘освоить новые инструменты
🔘успеть заинтересовать потенциального грантодателя
🔘построить рабочий ассамбляж с железякой и радоваться жизни 🧑‍💻

Минусов нет.

Приходите! Дракарис!

Наконец до меня дошло, что сказка «Три медведя» просто пересказывает четвертую главу «Феноменологии восприятия» Мерло-Понти (хронологически, конечно, наоборот, но какая разница).

Начать нужно с того, что главную героиню никак не зовут – это просто одна девочка, которая заблудилась в лесу:

🔘Я заброшен в природу, и природа является не только вне меня, в объектах без истории, она видима и в центре субъективности.

Но потом девочка находит избушку, куда решает заглянуть:

🔘Как природа проникает в центр моей личной жизни и сплетается с ней, так и формы поведения спускаются в природу и располагаются там в виде культурного мира.

Очевидно, что в доме кто-то живет, потому что есть посуда, столы и стулья. Она ещё не знает, что это дом медведей, поэтому для неё это поле неизвестного:

🔘Если речь идет о неизвестной или чужой цивилизации, то в руинах, в обломках орудий, которые я нахожу, или в пейзажах, которые обозреваю, могут располагаться множество способов бытия или жизни.

Хотя медведи в сказке антропоморфны, тем не менее именно одна девочка (то самое некто, on) является неким Другим, присутствие которой ощущают вернувшиеся домой медведи: кто ел из моей тарелки? кто сидел на моем стуле?

🔘Некто («оn») использует трубку для того, чтобы курить, ложку, чтобы есть, звонок, чтобы позвать кого-нибудь, и именно через восприятие человеческого действия и другого человека могло бы подтвердиться восприятие культурного мира.

Ну и далее по тексту.

ситьюэйшн оф дискурс 🪴

сегодня вышла в парк почитать книжку, выбор пал на эссе Батлер, где она разбирает этику Левинаса, лик и Другого, который постоянно призывает к ответу

и вот я подумала, что впервые за довольное долгое время я в этом парке не бегу, а сижу на лавке, и мне открывается вид на бегунов — короче смотрим за чужими страданиями

но ведь бег (или велосипед) сегодня это самый настоящий ситьюэйшен оф дискурс, потому что и центр города перекрывают ради ex-whatsit-holics, и фильтр кофе по утрам наливают в модных кофейнях, и с медалькой в зум подключаются

в общем, это то, что называется коммьюнити, радость признания, ощущение себя частью бегущих куда-то людей

так вот! за время моего бдения и чтения никто из бегунов не поздоровался друг с другом (поздороваться — это поднять руку)

а что может означать это поднятие руки? насильственное окликание? принудительное называние? требование ответа? эгоцентричное желание признания от лица Другого? невысказанное в языке «да я тоже бегун, хоть мой темп — это твоя ленивая прогулка»? крик о помощи?

и ведь бегуны поднимают руку только навстречу человеку, который выглядит как бегун (опознавательные признаки: спортивная бананка, взгляд устремлен на гармины); никто не поднимает руку, скажем, человеку, который бежит на последний автобус в костюме-тройка;

но при этом мужчины с запотевшими баночками пива на лавке всегда приветствуют меня поднятием руки — кто они? может, завершили свою интервальную тренировку и теперь пьют электролиты? просто уже переоделись. но тогда непонятно, почему не нужно взмахивать рукой человеку в костюме тройка — может, он еще не успел переодеться?

самое страшное, что я сама только вчера была тем самым человеком, который два раза бегущим мне навстречу, как писал Бодрийяр, всадникам апокалипсиса подняла руку, и только одна из них ответила тем же.

и мне тут же стало жутко стыдно за воспроизведение этого насилия идентификации, я уткнулась обратно в книжку и решила, что больше никогда не буду смеяться

Больше всего хочется сказать: мы сделали подкаст 📼

Но почему-то это предложение кажется очень простым для всего, что за ним стоит.

За ним – месяцы обсуждения, первые встречи с микрофонами, правки, открытия, смех, приятная усталость и радость от того, что хочется пробовать снова и снова.

Я очень благодарна Оле, потому что этот подкаст – наша общая идея, которую мы придумали вместе и вместе же воплотили.

В последнее время я все чаще думаю, что иногда нас удерживают самые простые вещи. Возможность вместе делать что-то, что кажется важным. Возвращаться к одному и тому же делу. Читать. Разговаривать. Медленно строить что-то, чего раньше не существовало. Иногда этого оказывается удивительно много.

Наверное, именно таким и получился для меня этот проект.

Если вам тоже иногда хочется притормозить, поразмышлять вместе с кем-то и послушать, как мы пытаемся разобраться в философском тексте и заодно — в самых разных вопросах, смелее присоединяйтесь к нам!

«Платон болел» уже можно слушать на любой удобной платформе. А если после какого-нибудь эпизода вам захочется продолжить разговор – значит, у нас все получилось ❤️

Почему Шлейермахер выглядит так, как будто сейчас его будут кормить манной кашей с комочками в детсадовской группе «Светлячки»?

Radio Silence

У Венди Браун есть замечательное эссе Freedom's Silecnes (2025), где она размышляет о том, как современная культура признания постепенна превращается в бесконечный поток слов о нас самих — в эдакую нескончаемую исповедь.

Скажем, есть у нас идея, что если угнетённые заговорят, они станут свободнее. Но эта логика предполагает, что речь относится к молчанию так же, как свобода к угнетению. Браун считает такое противопоставление слишком поспешным. В речи всегда есть молчание, а в молчании всегда есть смысл.

Мне здесь вспоминается музыкальная метафора. Пауза в произведении не противостоит звучанию. Напротив, именно она создаёт форму, напряжение и ожидание.

Так и с речью. Когда мы начинаем говорить о чём-то одном, мы неизбежно перестаём говорить о чём-то другом. Каждое высказывание создаёт новые зоны молчания.

Проблема для Браун не в самом акте говорения — она прекрасно понимает политическую важность разрушения навязанных молчаний. Проблема возникает тогда, когда разрушение молчания становится самоцелью. Когда кажется, что главное — как можно быстрее высказаться, сделать публичным любой опыт, превратить его в свидетельство.

Но, как ещё показывал Фуко, исповедь вполне может быть не только практикой освобождения, но и техникой управления. Истории, которые мы рассказываем о себе, способны не только освобождать нас, но и закреплять за нами определённые роли.

Опасность состоит в том, что опыт страдания может начать определять субъекта целиком. Наши раны становятся нашей идентичностью. Истории, которые мы рассказываем, начинают властвовать над нами.

И тогда возникает неудобный вопрос: а что, если некоторые вещи вообще не должны становиться публичными?

Неужели мы настолько свыклись с тем, что за нами наблюдают, что уже не чувствуем себя по-настоящему существующими, пока сами не превращаем свою жизнь в предмет наблюдения и отчёта?

Пожалуй, одна из самых интересных мыслей Браун заключается в том, что свобода требует развития двух навыков одновременно: умения говорить и умения молчать. Причём молчать не потому, что тебя заставили, а потому, что не всё должно становиться объектом публичного внимания, классификации и регулирования.

Can you hear me, Major Tom?
Can you-

Марте Нуссбаум сегодня исполняется 79 лет. Поздравление с подборкой лучших интервью можно почитать у Антиварваров.

От себя скажу, что Нуссбаум меня столько раз спасала, смешила, расстраивала и радовала, что I owe her a lot.

Я думаю, что лучше всего образ Нуссбаум складывается из небольшой истории, которую она рассказывает в одном из текстов в сборнике эссе Love's Knowledge.

В 1984 году Нуссбаум пригласили прочитать доклад в Стэнфорде по вопросам любви. Тогда же она перебиралась в Брауновский университет, где она должна была преподавать. Короче, перевозила она свои книжки и временно складировала их в каморке под лестницей на факультете философии. И в этой кладовке она находит анонимную статью в тридцать восемь страниц Love and the Individual: Romantic Rightness and Platonic Aspiration. A Story.

Так называемые совпадения продолжаются – в статье есть прямые цитаты из статей Нуссбаум. В общем, Марта Нуссбаум в Зазеркалье.

И вот анонимная женщина в этой статье рассуждает о несчастной любви в связке с Платоном:

🪐 Поздно ночью в один из январских дней той зимы 1982 года, когда по всей Флориде шел снег, погубив урожай апельсинов, она лежала без сна в Таллахасси, размышляя о любви. И, что неудивительно, о человеке, который был объектом её любви.

А потом появляется наша Марта Нуссбаум:

🪐 Итак, я всё же расскажу эту философскую историю любви одной довольно растерянной женщины. Не уверена, что теперь имею на это право. Сейчас уже не 1982 год. Хотя снова холодно, бело и тихо, и во Флориде опять гибнут апельсины — да и грейпфруты, кажется, тоже. Но всё-таки это не 1982-й; и я, в отличие от неё, не скорблю. Напротив, весь этот день я вполне счастливо сидела у себя на кухне, пила чай и читала Данте. А ещё совсем недавно писала любовное письмо [...] Теперь вы начинаете понимать, что это за женщина: она всё время думает. Она не может просто плакать — ей нужно спросить себя, что вообще означает плакать. Одна слеза, один аргумент — так и протекает её жизнь.

Желаю Марте ещё долго пить чай на кухне, читать книжки и писать любовные письма.

Короче, о надежде

В пятом письме к Луцилию Сенека пишет: тому, кто хочет избавиться от страха — следует избавиться от надежды, и тогда всё будет нормально. Сделать это нужно, чтобы искоренить все привязанности, поскольку над внешним мы власти не имеем, а треволнения лишь вредят душевному спокойствию, к которому стоики стремятся.

Нуссбаум в «Монархии страха» пишет, что ото всех привязанностей избавляться не надо. Все же любовь и дружба — это социальные переживания, на которых зиждется здоровое общество. Страх же нам не очень нужен: а чего собственно говоря бояться, если внешние обстоятельства находятся вне нашей власти? А вот надежда это хорошо, надеяться надо, надежда помогает нам жить, просыпаться утром, идти на работу, писать статьи, наверное.

Но для Марты надежда вполне себе самодостаточная. В смысле: я надеюсь, потому что я могу надеяться. Потому что я как субъект вообще много чего могу. Конечно, справедливое общество невозможно построить в одиночку, но для этого мне нужно не на других надеяться, а просто нам всем нужно надеяться в правильном направлении.

Я несогласна с Нуссбаум и думаю, что такое понимание надежды слишком поверхностно. Куда более убедительно о надежде пишет Энтони Штайнбок (Anthony Steinbock):

Надежде присуща общая черта — сущностное отношение к «по ту сторону» самого себя, которое раскрывается в самом опыте надежды и через него. Это указывает на то, что межличностное измерение является для надежды конститутивным…. [П]ереживание отсутствия контроля и обнаружение себя перед чем-то иным, нежели я сам, в отношении зависимости (пусть даже имплицитной) означает, что установкой, соразмерной надежде, является смирение, а не гордость; «я» не может быть окончательным основанием надежды.

Очень важно, что основанием надежды в этом случае является нечто другое (сила / событие / другой человек), а сам субъект оказывается абсолютно не самодостаточным. Надежда предполагает зависимость от чего-то (кого-то еще) и опору на нечто иное. Нечто, что находится вне меня.

В акте надежды мы ориентированы в сторону этого потенциального другого (или Другого), который на определенный промежуток времени становится гарантом надежды. Не обязательно, что так будет всегда: надежда либо исполняется (все счастливы), либо наступает разочарование (все плачут).

В таком прочтении субъект остается действительно уязвимым. И вообще нахождение в состоянии надежды — это очень сложны процесс, требующий терпения, открытости и способности выдерживать напряжение (и неопределенность). Надежда, о которой пишет Марта, это надежда меча — сильная, очень громкая. Я бы назвала это, скорее, мотивацией или целеполаганием. У Штайнбока надежда робкая и нагая, она показывает насколько наше существование связано с существованием других (или Других). При этом надежда не сводится ни к ожиданию, ни к желанию, ни к тому, что сегодня называется делулу (отрицанием реальности).

Надежда — это про хрупкость и смирение. Как же тогда описать потерю этой надежды?

who do you need? who do you love? when you come undone?

Frida Kahlo, Without Hope (1945)

Прошлой осенью мы с коллегами придумали дружественный ридинг-клуб, который случается каждую неделю в зуме. Уже, кажется, второй месяц мы читаем Максима Исповедника: сначала его «Амбигвы», а теперь вот «Диспут с Пирром».

Прп. Максим доказывая, что Христос «желал и творил наше спасение согласно обеим Своим природам», приводит примеры из Писаний. Казалось бы, первое, что приходит на ум, когда речь заходит о человеческих желаниях и хотения — это какие-то базовые физиологические потребности: пить, есть, спать.

Но Максим начинает с пространства:

В святых Евангелиях сказано о Господе: «...Наследующий день за хотел Иисус пойти в Галилею», но ясно, что Он захотел пойти, поскольку Его там не было, но не было только по человечеству, потому что по Божеству Он нигде не отсутствует.
….

И в другом месте сказано: «Около четвертой ночной стражи приходит к ним, идя по морю — и хотел миновать их». Если кто-нибудь примет, что это говорится о Нем, как о Боге, то будет вынужден сказать, что Божество объемлется телесными пределами, я имею в виду, верхним и нижним, передним и задним, правым и левым.

Я сразу подумала о «Феноменологии восприятия» Мерло-Понти. В разделе «Пространство» он как раз говорит, что мое тело находится там, где ему предстоит что-то сделать, потому что тело — это система возможных действий.

И хотя у Мерло-Понти в рассуждениях нет никакого религиозного контекста, его тезис в некотором смысле согласуются с идей телесного воплощения Христа у Максима:

«Пространство и вообще восприятие отмечают в сердцевине субъекта факт его рождения, постоянную роль его телесности, общение с миром…»

Короче, тело как система возможных действий — звучит убедительно. Осталось понять, каким образом в эту систему вписывается хождение по воде. Пока непонятно.

Но вот и дверь библиотеки. Видимо, я успела потянуть за ручку, потому что в следующее мгновение, словно неумолимый ангел, путь мне преградил тщедушный седой старичок; правда, вместо белоснежных крыльев у него была чёрная мантия. Сделав запрещающий взмах рукой, он тихо добавил, что женщины допускаются в библиотеку исключительно в сопровождении члена Университетского совета либо при наличии рекомендательного письма.

Тот факт, что знаменитая библиотека была проклята женщиной, на данном заведении никак не сказался.

🔘🔘🔘

Считается, что у истоков современных цифровых гуманитарных исследований стоял итальянский священник Роберто Буса. В середине прошлого века он решил создать индекс трудов Фомы Аквинского — проект, который сегодня известен как Corpus Thomisticum.

Но стоит сказать и о закулисье этой грандиозной затеи. Чтобы реализовать замысел, нужно было закодировать на перфокартах девять миллионов слов средневековой латыни. Для этой работы Буса намеренно нанимал молодых женщин, считая их более аккуратными, чем мужчин. Более того, эти женщины не должны были знать латынь: по его мнению, именно незнание делало их внимательнее при наборе слов — те же, кто язык знал, чувствовали себя увереннее и потому чаще ошибались.

Как это обычно бывает, имена большинства участниц проекта до сих пор неизвестны. А между тем без их кропотливого труда ничего бы не получилось.

В общем-то, это не редкость. Именно женщины сыграли ключевую роль в истории программирования: Ада Лавлейс написала алгоритм для аналитической машины Чарльза Бэббиджа, Маргарет Гамильтон руководила разработкой программного обеспечения для космической миссии «Аполлон-11».

Короче говоря, женщины сделали очень много важного и полезного — но слишком часто, подозрительно часто, их труд остаётся невидимым.

Когда я думаю о цифровых [и] гуманитарных (shaken, not stirred) сегодня, мне приходят на ум десятки невероятно талантливых исследовательниц по всему миру. И огромная радость — что некоторых из них я знаю лично.

Раз сегодня праздник, можно загадать желание: пусть исследовательницы, учёные и мыслительницы не остаются безымянными в этом бесконечном историческом процессе.

Наконец, как завещала великая Вирджиния Вульф: Миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы.


p.s. Имя женщины на втором фото и на первом фото слева — Ливиа Канестраро (Livia Canestraro).

В свежем номере журнале НЛО вышла статья, которую мы с Машей написали в прошлом году.

Это очень важный для меня текст: четыре года назад я посмотрела пьесу Prima Facie и с тех самых пор думала о том, как можно осмыслить насилие — как можно о нём сказать и как можно о нём говорить.

Статья, которая у нас получилась, предлагает феноменологическое описание механизма травмы — попытку дескрипции травматического опыта. Но всё это вы прочтете в нашем тексте, а я хочу сказать кое-что ещё.

Я думаю, что совместная работа над этой статьей буквально показывает то, о чём мы в ней пишем: обсуждение темы сексуализированного насилия требует установления (хотя бы на время) доверительного пространства, нового способа сосуществования в мире. Пространства, где можно говорить, ошибаться и верить, что тебя услышат. И одновременно быть тем, кто услышит в ответ. Это очень непростой опыт ювелирного плетения такого пространства. О любом насилии говорить невероятно сложно. В моменты казалось, что это буквально невозможно — самое настоящее эпистемологическое бессилие. Но здесь точно так же как и в статье "всего лишь" нужен опыт взаимного признания: способность выдерживать этот момент бессилия, оставаясь в нём.

Помимо прочего, в статье мы рассуждаем о пространстве. О том, как пространство создаётся и как разрушается. О том как пространство становится моим и как я больше не принадлежу никакому пространству. Я помню, что когда работала над текстом — представляла себе пространство чем-то монолитным, крепким; а его разрушение шумным и пыльным. А теперь мне кажется, что пространство ужасно хрупкое и очень тихое. И когда оно разрушается, то только кажется, что оно с треском разваливается. На самом деле тихо рвётся и всё — больше его нет. И Тесса, главный персонаж спектакля, прекрасно это показывает!

Создавать пространства непросто, но (если) когда они получаются, то могут выдерживать очень многое.

Почитайте нашу статью, а потом обязательно посмотрите спектакль (он есть в интернете с русскими субтитрами!). Символично, что в этом году Prima Facie снова на сцене в Великобритании.

upd. это я всё к тому, что сложные темы и дискуссии лучше всего (как мне кажется) разворачиваются в диалогах. Казалось бы — очевидно, учитывая греческую традицию, но ощущение, что это всё как-то подзабылось. И кстати даже Нуссбаум пишет о том, что "Письма к Луцилию" имеют терапевтический эффект только потому, что показывают читателю динамику взаимоотношений Сенеки с его адресатом.

Если для Мерло-Понти быть-в-мире значит уже быть вписанным в историю, для травмированного субъекта этот приговор
обращается вспять — он остается в мире, но как бы исключается из его смысловой ткани, он теряет историю, через которую этот мир становится осмысленным. Смысл не исчезает полностью: субъект все еще «чувствует» (sense), что с ним что-то происходит, но он больше не способен соотнести это чувство с общей тканью значений, он перестает иметь смысл (make no sense) для других и для себя.

Если бы я ставила «Медею» Сенеки, то саундтреком последней сцены — где Медея в крылатой колеснице уносится прочь — стала бы песня The Chain группы Fleetwood Mac.

— Взоры подними сюда, Ясон неблагодарный!
Ты узнал жену?
— Ты всем докажешь, что и в небе нет богов.

И потом вступает легендарное бас-соло и chain, keep us together — running in the shadows!

Класс 🤩

Когда жизнь ощущается примерно как эта картинка, полезно вспомнить байку о Сократе:

Есть мно­го спо­со­бов обой­ти и обма­нуть гнев; боль­шую часть обид мож­но обра­тить в смех и шут­ку. Говорят, что Сократ, когда его стук­ну­ли кула­ком, пожа­ло­вался, как неудоб­но, что люди не зна­ют, когда им выхо­дить гулять в шле­ме, а когда без.

В рамках борьбы с синдромом самозванца предлагаю ознакомиться с комментариями филологов о структуре трактата «О гневе» Сенеки:


🤪 durcheinander, перевернутая с ног на голову мешанина разнородного материала (Rabbow)

🥴 «чрезвычайный беспорядок, поистине выходящий за все рамки допустимого... Как бы к этому не подступаться, в этом произведении невозможно навести порядок и ясность» (Bourgery)

😎 «[аргументация Сенеки] подчиняется лишь одной необходимости — необходимости заполнить пустую страницу, не заботясь о том, следует ли рассматривать данный вопрос в другом месте или не был ли он уже затронут ранее» (Cupaiuolo)

Стал ли от этого хуже Сенека? Нет, конечно, никто не умер.

Между тем, мы с Соней @curiousonya сделали презентацию к завтрашнему семинару в РАНХиГС про ИИ в гуманитарных науках.

В первой части я расскажу, как из пачки pdf сделать рецензию или обзор литературы с использованием LLM и пакетов ellmer и purrr 😈

Во второй части Соня расскажет, почему так делать не надо 😇

Так что если не регистрировались, поспешите (программа по ссылке). Наш доклад около 12.30, обещают Zoom.