В пятом письме к Луцилию Сенека пишет: тому, кто хочет избавиться от страха — следует избавиться от надежды, и тогда всё будет нормально. Сделать это нужно, чтобы искоренить все привязанности, поскольку над внешним мы власти не имеем, а треволнения лишь вредят душевному спокойствию, к которому стоики стремятся.
Нуссбаум в «Монархии страха» пишет, что ото всех привязанностей избавляться не надо. Все же любовь и дружба — это социальные переживания, на которых зиждется здоровое общество. Страх же нам не очень нужен: а чего собственно говоря бояться, если внешние обстоятельства находятся вне нашей власти? А вот надежда это хорошо, надеяться надо, надежда помогает нам жить, просыпаться утром, идти на работу, писать статьи, наверное.
Но для Марты надежда вполне себе самодостаточная. В смысле: я надеюсь, потому что я могу надеяться. Потому что я как субъект вообще много чего могу. Конечно, справедливое общество невозможно построить в одиночку, но для этого мне нужно не на других надеяться, а просто нам всем нужно надеяться в правильном направлении.
Я несогласна с Нуссбаум и думаю, что такое понимание надежды слишком поверхностно. Куда более убедительно о надежде пишет Энтони Штайнбок (Anthony Steinbock):
Надежде присуща общая черта — сущностное отношение к «по ту сторону» самого себя, которое раскрывается в самом опыте надежды и через него. Это указывает на то, что межличностное измерение является для надежды конститутивным…. [П]ереживание отсутствия контроля и обнаружение себя перед чем-то иным, нежели я сам, в отношении зависимости (пусть даже имплицитной) означает, что установкой, соразмерной надежде, является смирение, а не гордость; «я» не может быть окончательным основанием надежды.
Очень важно, что основанием надежды в этом случае является нечто другое (сила / событие / другой человек), а сам субъект оказывается абсолютно не самодостаточным. Надежда предполагает зависимость от чего-то (кого-то еще) и опору на нечто иное. Нечто, что находится вне меня.
В акте надежды мы ориентированы в сторону этого потенциального другого (или Другого), который на определенный промежуток времени становится гарантом надежды. Не обязательно, что так будет всегда: надежда либо исполняется (все счастливы), либо наступает разочарование (все плачут).
В таком прочтении субъект остается действительно уязвимым. И вообще нахождение в состоянии надежды — это очень сложны процесс, требующий терпения, открытости и способности выдерживать напряжение (и неопределенность). Надежда, о которой пишет Марта, это надежда меча — сильная, очень громкая. Я бы назвала это, скорее, мотивацией или целеполаганием. У Штайнбока надежда робкая и нагая, она показывает насколько наше существование связано с существованием других (или Других). При этом надежда не сводится ни к ожиданию, ни к желанию, ни к тому, что сегодня называется делулу (отрицанием реальности).
Надежда — это про хрупкость и смирение. Как же тогда описать потерю этой надежды?
who do you need? who do you love? when you come undone?
Frida Kahlo, Without Hope (1945)