Продолжаем читать

Никодим, фарисей. Nicodemo el fariseo. Мигель де Унамуно. Перевод М. Киеня-Мякинен. Издательство «Инфинитив: Центр книги Рудомино», 2024.

Книжка на двух языках, нестандартного формата, откровенно небольшая. Но, как и все прочие книжки Унамуно (на русский, к слову, переведено не всё), она удивительно ёмкая по содержанию. И чрезвычайно личная, философски личная. «То, что здесь прозвучит (отмечу, что текст книжки - лекция, прочтённая слушателям мадридского Атенея в ноябре 1899 года), более всего будет напоминать проповедь», пишет автор. Сказала бы, что исповедь…

Никодим - библейский, мм, позвольте использовать слово персонаж, член Синедриона, ставший тайным учеником Иисуса Христа. Известен своим ночным разговором с Иисусом о духовном рождении, а также последующей, пусть и неудачной, попыткой защитить Иисуса от суда коллег. Позже именно Никодим вместе с Иосифом Аримафейским снял тело Христа с креста и подготовил его к погребению. В книжке же Унамуно через рассуждения о сомнениях, вопросах, поиске и потрясениях Никодима делится своими сомнениями и вопросами. И ключевая цель для него, к счастью, достигнутая, пусть и не в полной мере, - обретение. Обретение себя. Вопреки.

Цитатно.

* … я бы назвал экономику движущей причиной развития человечества, религию же - его конечной причиной. И если кто-то из присутствующих… противопоставит им свою точку зрения, достойную уважения… и мысленно возразит мне - мол, никакой такой конечной причины нет - я отвечу, что стремление найти её и составляет суть любой религии.

* … часть нашей молодёжи [на момент лекции Унамуно исполнилось 35 лет] поразила болезнь, проникшая из-за Пиренеев: интеллектуализм. И, что самое ужасное, интеллектуализм, порождённый низменной рассудочностью. Тех, кто страдает этим недугом, ничто не трогает, взглядом эстетов они взирают на мир, точно на спектакль, и вы не услышите от них ничего, кроме цитат, теорий, сухих рассуждений о стилях и формах; их девиз - бесстрастность.

* … Размышлял ли ты когда-нибудь… о великой тайне необратимости времени? Чувствовал ли, как до самой глубины пронзает душу осознание того, что прошлого уже никогда, никогда, никогда не вернуть? Ощущал ли величие настоящего как единственной данности между бесконечностью прошлого и бесконечностью будущего, великую реальность вечного «сегодня», такого реального и такого неуловимого?

* … Ибо одно - это делать добро, как учит нравственность, и совершенно другое - быть добрым, как призывает тебя религия.

* Все провидцы, обретшие покой и знание… обрекли их ценой страданий, самопожертвования и смирения… Провидение есть дар любви, дар активной мудрости, и получают его только через самоотречение и боль… Да, лишь тот, кто страдает, может предчувствовать истину высшего утешения…

* * *

Вот и возвращаемся к рассуждениям из «Трагического чувства жизни». Хорошая книжка. 

#conread_iberoamericano

Сегодня в Цехе отделки ЦТИ «Фабрика» в рамках Московской книжной недели прошла Московская же независимая книжная ярмарка. Хороший, в рамках разрешённого, состав издательств, умные книжки.

Там же под занавес заглянула на встречу с профессором А. Масловым «Китай: священное пространство «вечно чужого». Теперь буду искать описание поездки китайской делегации на заявленную коронацию Петра III: китайцы выехали в направлении Питера, на просторах заплутали, оказались в Ханты-Мансийском округе, потом вернулись домой и всем рассказали, что русские, конечно, немножко странные, но, в целом, похожи на китайцев.

В рамках Московской книжной недели послушала издателя и основателя издательства Ad Marginem Александра Иванова. Говорил о Вальтере Беньямине и его книжках - «Московский дневник», «Бодлер», «Произведение искусства…» и «Книга пассажей» которую критики критикуют, сам издатель очень хвалит, а я пока не прочитала.

С Ивановым я б, конечно, дольше побеседовала…

Детство Ден Ши-Хуа. Сергей Третьяков. Издательство «Молодая гвардия», 1931 (репринт).

В прошлом году, читая московские дневники Барра и Эбботта, заинтересовалась упомянутым ими «био-интервью» китайского юноши, написанным Сергеем Третьяковым. Процитирую Альфреда Барра: «Третьяков… показал мне свою последнюю работу, «био-интервью», как он назвал это, которое даёт жизнь юноши из Китая настолько полно, насколько это возможно. К тому, что мог рассказать мальчик, он добавил собственные знания о Китае, достигнув, как он полагает, наиболее реалистического и близкого описания Китая, какое только существует на иностранном языке. Его цель… самый дотошный репортаж, предназначенный для того, чтобы возникло большее понимание между Россией и Китаем…».

Похоже, книжка написана в 1925-1928 годах. В её основе - беседы Третьякова с одним из китайских студентов, учеником русской секции Пекинского университета, где Сергей Михайлович недолго был профессором (1924-1925 годы). Позже для продолжения учёбы студент приехал в Москву, в университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена. А из исследовательской работы А. А. Краснояровой (см. комментарии) выяснилось, что прототипом главного героя книжки считается Гао Шихуа (高世华), который известен также как Гао Синья (高新亚 или 兴亚, и даже тот самый 世华), отцом которого был революционер, член Гоминьдана Гао Яхэн (高亚衡) названный в произведении Ден Я-Пу.

Полагаю, все перечисленные факты уже подсказали, о чём книжка. Её сложно с чем-то сравнить. Она необъяснимо китайская, пусть и с уверенным русскоязычным прононсом. Цитатно.

* … Далеко внизу, на пристанях не видной отсюда Янцзы зычно кричат рыбаки и с писком всплескивают ребятишки. Мне хочется итти к реке, но меня туда не пускают. Мама боится: могут зашибить, обидеть, столкнуть в воду. «Хорошо, я пройдусь садом», говорю я. Мать смотрит на меня подозрительно, ведёт в классную комнату, возит кисточку в медной тушенице, сажает меня на колени и тонкой щекоткой кистью выводит трёхлепестные чёрные цветы на моих ладонях и полотняных подошвах туфелек. Теперь я волен итти. Если я пройдусь по мокрому или шлёпну по воде ладонью, она сможет цветочки, и я буду выдан…

* Я сижу на знойных плитах двора и наблюдаю мелких жёлтых муравьёв, многолюдною улицей суетящихся от щели до щели. Я должен уважать муравьёв - они образец общественной жизни. Так мне говорит бабушка.

* … Отец не слышит этих разговоров или делает вид, что не слышит. Он кипит и клокочет все двадцать четыре часа в сутки. Он отдаёт приказы об арестах, он вступает во владение двумя даоиневскими батальонами и долгожданными ружьями, которых до сих пор так не хватало. Из деревень к его дому целями днями стягиваются одиночки, группки и целые отряды людей… и все требуют патронов, орудия, еды и жилья. Уже в городе не остаётся свободных храмов, где бы на плитах перед крашеными деревянными богами вместо тлеющих курильниц не горели грубые костры, согревая чай для людей, ежащихся в ноябрьском свежем мраке…

* … Отец ведёт дядю в главную комнату за обеденный стол. Дядю отец сажает на почётной стороне, обращённой к той стене, у которой в почтенных семействах стоит молитвенный киот - шенъ-кан. У нас в этом доме его нет, но мы этим не огорчаемся, мы - вольнодумцы. Дни идут странные. Каждый дом в деревне знает, куда он растёт и куда живёт. В каждом доме распределены грядущие месяцы: тогда-то высадим новые мандарины, тогда-то отравим в школу сына, выдадим дочь замуж, продадим дом, переедем в уездный город... А наш дом не знает, куда он живёт.

* … Ворота монастыря всегда заперты. Снизу по тропе к этим воротам подымаются богомольцы… Богомольцы бьют на кирпичах земные поклоны перед глиняными богами… сжигают приношения и сконфуженным шёпотом вымаливают у зевающего монаха:
- Позвони богу-то. Ну, что тебе стоит, [монах]. Позвони богу.
[Монаху] скучно и досадно. Очень нужно беспокоить бога для этих оборванцев… Он делает вид, что не слышит просьбы, но шёпот звучит всё настойчивее и настойчивее.
- [Монах], позвони богу, иначе он не услышит наши молитвы.
Тогда монах берёт медные чаши и лениво звякает [ими]…

* * *

Отличная книжка.

Слепота. Ensaio sobre a cegueira. Жозе Сарамаго. Перевод А. Богдановского. Издательство «Эксмо», 2025.

Жозе де Соуза (иногда Суза) с занятным семейным прозвищем Сарамаго, под которым и запомнился в португальской литературе, писал всю жизнь, ибо был журналистом и критиком, но публиковаться начал довольно поздно. Было как-то недосуг - то рассвет коммунистических идей, то революции, то борьба с израильской картиной мира, то противостояние с Ватиканом… Однако в 1950-х он перешёл на работу в издательство, познакомился с важными издательскими людьми, попутно занимался переводами (у него четыре или пять иностранных языков!), потом перешёл на работу в газету, и тааак всё закрутилось…

У Сарамаго очень интересные отношения с текстом. Он любит смаковать и объяснять слова, игнорирует часть знаков препинания и разбивку диалогов на строчки, время от времени обращается к читателю от своего имени и не считает нужным делить текст на главы - максимум, на что его хватает, это поставить черту между блоками, которые почему-то решил не соединять в сплошной смысловой монолит.

Книжка «Эссе на тему слепоты» была написана в 1995 году, впервые переведена на русский в 2008. История не новая, но своеобразная: город охватывает эпидемия, на сей раз слепоты, и нет лечения, и нет спасения. Казалось бы, ну, мало ли описано эпидемий в книжках? Но Сарамаго - либертарный коммунист, и это сказывается на каждом повороте сюжета, на поведении героев и на авторских выводах, если они касаются политики, истории, философии и общечеловеческих ценностей. Прибавьте к этому изуверскую физиологичность некоторых описаний, много слёз по разным поводам и антиутопическую веру-неверу в человечество, и станет понятно, почему Сарамаго сравнивают и с магическими реалистами, и с Оруэллом, и с Уэллсом, и с Замятиным. Цитатно.

* … Это я виновата, и отрицать её вину было бы глупо, но, с другой стороны, пусть послужит ей утешением то обстоятельство, что вздумай мы предварить каждое наше деяние размышлением о последствиях оного, вначале неизбежных, затем вероятных, затем возможных, затем предполагаемых, то, право слово, не сдвинулись бы с этого места, на котором застигла нас первоначальная мысль.

* … Солдаты нас боятся. А я их боюсь. А вот хотелось бы знать, они тоже должны ослепнуть. Кто они. Ну, солдаты. По моему разумению, самыми первыми. Все согласились с этим и даже не спросили почему, не нашлось среди них такого, кто указал бы причину: Потому что тогда они не смогут стрелять.

* Есть у слов такое свойство - не являть, а скрывать, цепляются они одно за другое и друг за друга и будто сами не знают, куда хотят идти, но вот из-за двух-трёх или четырёх, внезапно сорвавшихся и таких самих по себе простых, ну, личное местоимение, наречие и глагол, ну, прилагательное, необратимое волнение вдруг приступит холодком по спине, мурашками по коже, слезами на глазах, и вот пошла трещинками, стала крошиться прочнейшая конструкция чувств…

* [Надо её похоронить]. На улице… не сможем, нечем выворотить камни из мостовой… Тогда во дворе. Для этого придётся поднять её на второй этаж, а потом спустить по наружной лестнице. Да, иначе никак. А сил-то у нас хватит… Дело не в том, хватит или не хватит, а в том, можем ли мы допустить, чтобы эта женщина оставалась здесь. Не можем… Ну, раз не можем, значит, и силы откуда-нибудь, да возьмутся.

* … это лишний раз доказывает старую истину, что беда, пусть даже она и одна на всех, каждому достаётся в неравных долях.

* * *

Хорошая книжка, но жёсткая.