Детство Ден Ши-Хуа. Сергей Третьяков. Издательство «Молодая гвардия», 1931 (репринт).

В прошлом году, читая московские дневники Барра и Эбботта, заинтересовалась упомянутым ими «био-интервью» китайского юноши, написанным Сергеем Третьяковым. Процитирую Альфреда Барра: «Третьяков… показал мне свою последнюю работу, «био-интервью», как он назвал это, которое даёт жизнь юноши из Китая настолько полно, насколько это возможно. К тому, что мог рассказать мальчик, он добавил собственные знания о Китае, достигнув, как он полагает, наиболее реалистического и близкого описания Китая, какое только существует на иностранном языке. Его цель… самый дотошный репортаж, предназначенный для того, чтобы возникло большее понимание между Россией и Китаем…».

Похоже, книжка написана в 1925-1928 годах. В её основе - беседы Третьякова с одним из китайских студентов, учеником русской секции Пекинского университета, где Сергей Михайлович недолго был профессором (1924-1925 годы). Позже для продолжения учёбы студент приехал в Москву, в университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена. А из исследовательской работы А. А. Краснояровой (см. комментарии) выяснилось, что прототипом главного героя книжки считается Гао Шихуа (高世华), который известен также как Гао Синья (高新亚 или 兴亚, и даже тот самый 世华), отцом которого был революционер, член Гоминьдана Гао Яхэн (高亚衡) названный в произведении Ден Я-Пу.

Полагаю, все перечисленные факты уже подсказали, о чём книжка. Её сложно с чем-то сравнить. Она необъяснимо китайская, пусть и с уверенным русскоязычным прононсом. Цитатно.

* … Далеко внизу, на пристанях не видной отсюда Янцзы зычно кричат рыбаки и с писком всплескивают ребятишки. Мне хочется итти к реке, но меня туда не пускают. Мама боится: могут зашибить, обидеть, столкнуть в воду. «Хорошо, я пройдусь садом», говорю я. Мать смотрит на меня подозрительно, ведёт в классную комнату, возит кисточку в медной тушенице, сажает меня на колени и тонкой щекоткой кистью выводит трёхлепестные чёрные цветы на моих ладонях и полотняных подошвах туфелек. Теперь я волен итти. Если я пройдусь по мокрому или шлёпну по воде ладонью, она сможет цветочки, и я буду выдан…

* Я сижу на знойных плитах двора и наблюдаю мелких жёлтых муравьёв, многолюдною улицей суетящихся от щели до щели. Я должен уважать муравьёв - они образец общественной жизни. Так мне говорит бабушка.

* … Отец не слышит этих разговоров или делает вид, что не слышит. Он кипит и клокочет все двадцать четыре часа в сутки. Он отдаёт приказы об арестах, он вступает во владение двумя даоиневскими батальонами и долгожданными ружьями, которых до сих пор так не хватало. Из деревень к его дому целями днями стягиваются одиночки, группки и целые отряды людей… и все требуют патронов, орудия, еды и жилья. Уже в городе не остаётся свободных храмов, где бы на плитах перед крашеными деревянными богами вместо тлеющих курильниц не горели грубые костры, согревая чай для людей, ежащихся в ноябрьском свежем мраке…

* … Отец ведёт дядю в главную комнату за обеденный стол. Дядю отец сажает на почётной стороне, обращённой к той стене, у которой в почтенных семействах стоит молитвенный киот - шенъ-кан. У нас в этом доме его нет, но мы этим не огорчаемся, мы - вольнодумцы. Дни идут странные. Каждый дом в деревне знает, куда он растёт и куда живёт. В каждом доме распределены грядущие месяцы: тогда-то высадим новые мандарины, тогда-то отравим в школу сына, выдадим дочь замуж, продадим дом, переедем в уездный город... А наш дом не знает, куда он живёт.

* … Ворота монастыря всегда заперты. Снизу по тропе к этим воротам подымаются богомольцы… Богомольцы бьют на кирпичах земные поклоны перед глиняными богами… сжигают приношения и сконфуженным шёпотом вымаливают у зевающего монаха:
- Позвони богу-то. Ну, что тебе стоит, [монах]. Позвони богу.
[Монаху] скучно и досадно. Очень нужно беспокоить бога для этих оборванцев… Он делает вид, что не слышит просьбы, но шёпот звучит всё настойчивее и настойчивее.
- [Монах], позвони богу, иначе он не услышит наши молитвы.
Тогда монах берёт медные чаши и лениво звякает [ими]…

* * *

Отличная книжка.