Русский дневник 1927-1928. Russian Dairy 1927-1918. Альфред Барр, Джери Эбботт. Перевод А. Новоженовой, В. Соломахиной. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2025.

Мне тут предъявили «пишешь про всякую букинистику, которую, даже если и захочешь почитать, ещё попробуй найди». Ну, хорошо, компенсирую. Для поклонников свежей типографской краски - вот, совсем новенькая, хотя опять же из 1920-х, то есть продолжает список всех тех репортажей, дневников, заметок, о которых писала ранее (таки ввожу тег #conread1920).

«Зимой 1927-1928 года в Советском Союзе побывали двое молодых американских искусствоведов…». Дневник (точнее, дневники) довольно детально описывает лишь московскую и подмосковную часть их внезапного путешествия в советскую Россию, но учитывая, что тогда в Москве были все… Этих всех (Третьяков, Родченко, Лисицкий,  Луначарский, Эйзенштейн, Фальк, Тышлер, Маяковский, Уайт, Ривера, etc) педантично фиксирует Барр, меланхоличный, совсем не приспособленный к российской зиме, но чуткий в отношении талантливого и прекрасного. И замечательно пишущий. Пожалуй, он нравится мне даже больше Беньямина, но всё же меньше, чем Рот.

Эбботт тоже неплох, но сух, многое фиксирует механистически, без деталей. Зато он - настоящий театрал, и здоровье у него оказалось покрепче, потому и побегал по заснеженной Москве он больше Барра. Интересный.

Вместе их дневники составляют объёмную, яркую, запоминающуюся картинку, в которую очень хочешь зайти, вовлечься, рассмотреть, потрогать, почувствовать. И понимаешь, думаешь, веришь, что именно там, теми и тогда начиналось, создавалось что-то абсолютно новое… Цитатно.

* … У нас чувство, что это самое важное место на земле из всех, где мы только могли оказаться. Такой избыток всего, так много надо успеть увидеть… Невозможно описать это чувство возбуждения, возможно, оно разлито в воздухе (после Берлина), а может, это сердечность наших новых друзей, может быть, это тот невероятный дух предчувствия будущего, радостные надежды русских, их понимание того, что у России впереди по меньшей мере целый век величия, которое только грядёт, тогда как Франция и Англия угасают.

* Почему здесь так популярен театр? В Москве, двухмиллионном городе, двадцать пять репертуарных театров. Нью-Йорк с трудом поддерживает один, в Чикаго нет ни одного. Может быть, театр занял место церкви, ведь революция смеётся над религией. Может, это потому, что театр так хорош, но хорош он из-за того спроса, которым он пользуется, так что выходит замкнутый круг…

* В среду вечером, возвращаясь на автобусе из Ярославля, Дана и Джери, сидевшие позади меня, обсуждали, где удобнее сойти, чтобы попасть во МХАТ. Женщина, сидевшая неподалёку, обернулась и объяснила им всё по-французски… После того как она вышла, её место занял мужчина. Услышав, что я говорю по-английски, он спросил меня: «Вы ходили в Робертс-колледж?». «Нет», - ответил я. «А вы?» - «Да, я там учился. Я грек. Думал, вы тоже греки». Такая вот Москва.

* После обеда (4:30) - в гости к Эйзенштейну. Он принял нас со своими обычными прибаутками и в своём обычном стиле «одной-ногой-в-могиле». После того как мы просмотрели кипу кадров из «Октября» и «Генеральной линии»…, он показал нам свои книги о Домье и истории театра. Очень хорошая библиотека, в которой есть весьма ценные экземпляры. Он читает на всех основных европейских языках и говорит на четырёх из них; а Домье - его большое увлечение.

* Какое-то время ехали в тамбуре, в вагоне было очень тесно. Попадались интересные люди, завораживали, наблюдал за ними с удовольствием. Русские легко вступают в разговор, и я пожалел, что не знаю этого чертова языка, а то поболтал бы непременно.

* * *

Замечательная книжка.

P. S.: переживаю за их переводчика, Петра Лихачёва. Как его жизнь потом сложилась…