ConnectedThinking

Странное и жуткое: введение

Завершить нашу фишериану хотелось бы предоставив вам ещё один небольшой переводик, за критику и работу над которым спасибо моему слушателю и товарищу Алексею Родимову. Подпишитесь на него!

«Странное и жуткое» — самая малопрочитанная у нас работа Марка, причин тому несколько, но главная, естественно, отсутствие русского перевода.

Ну или как, отсутствие. Я видел несколько переводов введения как раз, некоторые, к сожалению, под пейволлом.

Марк был фигурой многое сделавший для преодоления академического gate keeping’s как сам лично, так и для тысяч своих читателей еще при своей жизни.

Многие о нем или благодаря нему не просто узнали нечто популяризованное им, а прониклись именно его идеями.

Я, кстати, буду очень рад перевести текст полностью, если найдется команда для этого предприятия.

Вдруг нас читает какое издательство?

Светлой памяти Марка Фишера, человеку оказывавшему на меня и многих иных такое жизнеутверждающее влияние, светлой его памяти как этот скромный труд, так и весь прошедший тут курс.

Перевод прилагаю.

В начале идет оригинал, затем русский перевод с примечаниями.

Вместе с Андреем Денисовым перевели введение к книге "Странное и жуткое" Марка Фишера!

Джон Локк: Философия как самостоятельное мышление и удержание мыслей

Философ не должен ставить себе никакой иной цели кроме самостоятельного и беспристрастного исследования истины.

В «Опыте о человеческом разумении» Локк пишет:

…надеюсь, не покажется высокомерием утверждение, что мы, вероятно, сделали бы больше успехов в открытии разумного и умозрительного знания, если бы искали его у источника, в рассмотрении самих вещей, и для нахождения его пользовались больше своими собственными, чем чужими, мыслями. (…)

Лишь в той мере, в какой мы сами рассматриваем и постигаем истину и причины, мы обладаем и действительным и истинным знанием. Если в нашем мозгу носятся чужие взгляды, это не делает нас ни на йоту более мудрыми, хотя бы они и были верны. Что у других было знанием, то в нас только поддерживаемое мнение, поскольку мы соглашаемся только с почтенными именами, а не прилагаем, как делали другие, своего разума для понимания давших им славу истин. (…)

В науке каждый имеет столько, сколько он действительно знает и понимает, а то, чему он только верит, что принимает на слово, — это только обрывки, которые, как бы ни были они хороши, когда входят в состав целого, не намного увеличивают запас того, кто накапливает их. Такое заимствованное богатство подобно волшебной монете: хотя бы оно было золотом в руках, из которых получено, в употреблении превращается в сухие листья и пыль.

Цель мыслителя — построить здание с прочным фундаментом:

единообразное и прочное сооружение, я, надеюсь, воздвигну его на такой основе, что мне не нужно будет поддерживать его подпорками и балками, опирающимися на взятый в долг и выпрошенный фундамент; а если из моей попытки выйдет воздушный замок, я постараюсь по крайней мере, чтобы он был вполне цельным и связным.

В современности проблему усугубляет превращение знания в яркое, развлекательное, а вместе с тем простое содержание медиа-платформ. Наименьшее общее кратное знания, мир копий и отражений.

Скороллинг лент, сказал бы Локк, приводит к «жизни во сне»:

Мыслить часто и не удерживать свои мысли ни на один момент — значит заниматься очень бесполезным родом мышления. А душа при таком мышлении очень мало отличается (если вообще отличается) от зеркала, которое постоянно воспринимает множество различных образов, или идей, но не удерживает их; они исчезают и пропадают, и от них не остается никаких следов; ни зеркало не становится лучше от таких идей, ни душа — от таких мыслей.

Набросок Эшера к картине "Миссис и мистер, Кларк и Перси", 1971

Философский дневник: об удачных вопросах

Правильно заданный вопрос открывает проблемное поле.

Кант спрашивает: почему чистая математика является инструментом познания мира?
Получает ответ: она изучает явления, а не вещи в себе. И потому согласована с миром.

Интересен сам ход: от вопроса «а почему геометрия так хорошо объясняет мир?» мы переходим к более общему вопросу о том, как возможны синтетические высказывания a priori?

Математика возможна, если на некую аффицирующую нас вещь-в-себе, Ding an sich, наложены формы времени и пространства, превращающие ее в чувственные восприятия, опосредованные трансцендентальным
аппаратом. Внутри этого трансцендентального экрана мы короли!

Из удачно заданного вопроса возникает трансцендентальная философия, целый раздел.

Как говорил мой научник: нужно прежде всего научиться задавать правильные вопросы…

Сервисы доставки: пример капиталистического освобождения трудовых масс

Был сербский сервис доставки Wolt. Курьерами работали в основном местные. В прошлом году его купили американские инвесторы.

Первое, что сделали — организовали связанную контору для завоза в Белград трудовых мигрантов из Азии — Бангладеша, Индонезии, Пакистана и других стран с низким уровнем жизни.

Экономика следующая — если обычный курьер мог брать или не брать заказы, как таксист работал и получал в среднем около 1000 евро в месяц, то эти ребята живут в общаге, работают по сменам, не могут отказываться от заказов, и получают уже где-то лишь по 400 евро в месяц. Это при средней зарплате в стране в 700.

Разница в стоимости труда 1000-400 = 600 оседает пополам в карманах учредителей прослойки, которая делает staff loan и новых инвесторов

С точки зрения капиталистической идеологии — тут произошел рост эффективности и создание стоимости, терминальная цель существования любого предприятия.

С точки зрения марксизма — тут произошло присвоение труда, причем в достаточно дикой, эксплуатационной форме. Ибо только так и можно разбогатеть.

Капиталист, конечно, ответит: ну это рынок позволяет, мигранты же свободны в выборе, ехать или не ехать.

Подобный ответ умалчивает, что глобальный капитал во многом и создает архитектуру рынка труда, напрямую влияя на государственное, экономическое, и миграционное регулирование.

Мигранты — классически дважды свободны. У них нет принуждения выращивать рис в полях господина, но нет никакого имущества, и никаких прав в чужой стране. Остается жить в общаге, таскать товары мелкой городской буржуазии.

Сегодня, в мире победившего капитализма, очень заметен и глобальный характер эксплуатации. Чтобы зарабатывать на разнице в доходах между географиями, надо сначала столетиями колониализма эту разницу накапливать.

Не в том ли проблема, что в Батавии у индонезийского и голландского мальчика было разное детство?

Кант 1. Пролегомены

Начинаю читать «Пролегомены» Канта (1783)

В слове пролего́мены — ударение на «о».
И грамота.ру подтверждает!

Слово prolegómena (προλεγόμενα) происходит от глагола prolégō (προλέγω).

pro- (πρό) — «перед», «прежде», «заранее», индоевропейский по происхождению элемент, родственный латинскому pro-, санскритскому pra-, славянскому про-/пред-.

légō (λέγω) — исходное значение — «собирать», «складывать», откуда развилось значение «выбирать», а затем — «говорить», «высказывать» (ср. родственное lógos).

Конструктор «Лего», вероятно тоже взял древнегреческую основу в качестве торговой марки!

Глагол prolégō означает «говорить прежде», «предпосылать в речи», «предуведомлять» «предсобирать».

Prolegómenon (προλεγόμενον) соответственно «то, что говорится заранее», «предпосланное». Форма множественного числа prolegómena — «те вещи, что сказаны прежде», то есть предварительные замечания, предпосланные основному изложению.

В философский обиход термин прочно вошёл благодаря Канту и его «Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik» (1783). Кант так выразил, что указанная работа есть не «введение» (было бы Einleitung), а то, что должно быть высказано и продумано прежде, чем приступить к самой дисциплине; предварительное установление её возможности и границ.

Марк Фишер в поисках отсутствующего времени

В «Белой магии» Марк Фишер обращается к понятию пикнолепсии, заимствованному у Поля Вирильо.

В начале «Эстетики исчезновения» Вирильо описывает краткие провалы сознательного присутствия, во время которых человек физически остаётся на месте, продолжает видеть и слышать, однако не включает происходящее в собственный опыт.

Через несколько секунд сознание возвращается и соединяет момент до исчезновения с моментом после него.

Привет тебе, человек у которого внезапно сел телефон, при листании ленты.

Возникает впечатление непрерывности, хотя часть вашего времени выпала.

Пикнолепсия интересует Фишера как модель субъективности, такой субъективности что интеризировала гиперконтроль.

Такое сознание здесь не хранит возможность обратиться к чистому и непрерывному потоку переживаний.

Оно монтирует последовательность из разорванных фрагментов и скрывает место склейки для ретроспективной сборки.

Так у нас и появляется идентичность, индентичность преподавателя например.

Человек все ещё считает себя тем же самым, поскольку память производит связный рассказ о времени, в котором присутствовали лакуны.

Белая магия же обозначает технику замыкания, охраняющую границы субъекта и блокирующую контакт с Внешним.

Пикнолептический провал обнаруживает слабость уязвимость, пикнолептик же латает эту пробоину.

Пикнолептик не просто не верит, что можно видеть иначе, он как бы прилагает усилия к тому, чтобы сделать это время, когда альтернативная коннекция его настигала — отсутвующим.

Хотя внутри любого сознательного времени уже существует интервал, не принадлежащий сознательному Я.

Белая магия контроля заполняет отсутствующее время правдоподобной последовательностью и выдаёт результат за естественную память.

И тут я вспомнил про Пруста!

«В поисках утраченного времени» обычно читают как великое модернистское исследование памяти.

Прустовский субъект возвращает прошлое, которое когда-то было пережито, затем оказалось недоступным произвольному воспоминанию.

Вкус мадленки, неровность плит и звук ложки возвращают не сведения о прошлом, и прежде всего саму плотность прежнего опыта.

Утраченное время сохранялось в теле и ожидало подходящего чувственного знака.

Пикнолептик ищет другое время.

Оно прошло, но не было пережито им самим.

Воспоминание здесь невозможно, поскольку вспоминать нечего. Остаётся реконструкция, складываемая из от свидетельств, следов и предположений.

Более того, внутри самого прустовского романа существует пикнолептическая линия, проходящая через ревность.

Сван пытается восстановить часы и годы Одетты, прожитые без него.

Он собирает случайные фразы, письма и чужие свидетельства, превращая их в возможную историю.

Рассказчик же сам повторяет ту же работу рядом с Альбертиной. Любое её отсутствие образует лакуну, которую он заполняет версиями встреч, желаний и измен.

После её смерти эта работа становится бесконечной.

Закрыть прошлое уже невозможно, поскольку главный свидетель исчез, сохранив множество несовместимых жизней.

Прустовский субъект способен покинуть пикнолепсию в момент непроизвольной памяти.

Телесное ощущение возвращает ему время, действительно принадлежавшее его опыту.

Ревнивец же остаётся внутри пикнолептического режима.

Обречен восстанавливает чужое время, из которого был исключён, и потому никогда не достигает окончательного узнавания. Каждый найденный факт порождает новую лакуну.

Фишер позволяет заметить, что белая магия начинается там, где такая конструкция перестаёт ощущаться как конструкция.

Склеенная последовательность получает статус прожитого прошлого, идентичность принимает её за свою историю, и разрыв, через который могло проявиться Внешнее, вновь оказывается закрыт.

Всеми нами правит темный Пруст, вшивший в нас способ проводить время, не пребывая в нем.

Астральная проекция в коммерческое техно-пространство

Вчера побывал на выступлении группы Astral Projection.

Для далеких от субкультуры — они легенда израильской сцены goa tranсе и были на пике популярности в конце девяностых и начале нулевых.

Их треки легко узнать по псевдовосточным ладовым оборотам, множественности арпеджиаторов, переплетению появляющихся и исчезающих мелодических линий. Вся эта текстура пропитана кислотным наследием Roland TB-303, а бочка и бас тут вторичны, но нужны для туземного танца.

Такой «классический» гоа-транс возник в пропитанной психоделиками среде хиппи, на индийских пляжах, он звучал мажорно и экстатически, рисовал технологический оптимизм: электронная музыкальная инженерия как средство расширения сознания, соединения с космосом, а главное — единения с другими на танцполе.

Современный psytrance с этими мотивами уже не работает. Он агрессивный, механистичный, индустриальный и более «тёмный» по энергетике.

У входа люди «под сорок» сидят на ступеньках. Ты вырос на этой музыке?! Да! И я тоже вырос! Для старых рейверов топтать под Astral Projection — вернуть утраченное прошлое на одну ночь.

Удалось ли?

Ави Ниссим дежурным движением втыкает флэшку в пульт, и наигранно, инстаграмно обнимает диджея, который два часа разогревал толпу. В это время поседевший Лиор Перлмуттер устало зевает и отхлебывает «Хайнекен» из баночки.

Сразу начинает играть иконическая Mahadeva.
«Мы верим в транс» в 1994 году!

В прошлом — подобные жанровые гимны играли только на кульминации, в середине последней трети сета. Сегодня — оплаченный продукт публике надо выдавать сразу!

Следом вплетается Let There Be Light. Не потому ли, что трек идет первым в Spotify?

Как отмечает Марк Фишер, сегодня сложилась тенденция

удовлетворить слушателя и выдать звуковую кульминацию как можно скорее и в наиболее очевидной форме

Потому что

как вы помните, нас настолько одолевает беспрестанное давление цифровых коммуникаций, что у нас просто нет времени предаваться искусству наслаждения — его пик должен наступать в удобной и гиперболизированной форме.

А еще отлично отмечено, что

…если цифровые технологии 80‐х и 90‐х подпитывали коллективные переживания толпы на танцполе, то информационно-коммуникационные технологии XXI века их саботируют: теперь даже завсегдатаи клубов не могут оторваться от смартфонов.

Не только завсегдатаи клубов и вечеринок! Сам Ави по нескольку раз отрывается от пульта, делает один за другим селфи, по-операторски снимает толпу на смартфон для циркуляции в «социальных сетях».

Современные технологии, как ни парадоксально, создают общее электрическое простанство, глобальную деревню, в которой всякий имеет цифровую проекцию, но в то же время изолируют людей друг от друга.

Танцующие делают селфи, каждый танцует со своим цифровым двойником, а не с другими. Люди в толпе отделены смартфонами друг от друга. Диджеи отделены смартфонами от толпы.

Правильно пишет товарищ Фишер!

В каком-то (достаточно значительном) смысле в наше время развлечения и есть работа. Изображения гедонистских излишеств составляют немалую часть контента на Facebook; их загружают пользователи, которые, по сути, являются неоплачиваемыми работниками и создают экономическую ценность для сайта, не получая за это вознаграждения. Вечеринки – работа в несколько ином смысле: в условиях объективного обнищания и экономического спада задача по восполнению дефицита эмоций передана нам на аутсорс.

Так фестиваль превращается в собственную имитацию, отдых — в бесплатную работу по производству медиа-контента, объединение толпы — в танцы одиноких.
Вызывает ли это депрессию у помнящих утраченное прошлое?

Лучший ответ — само лицо постаревшего Лиора Перлмуттера. Ждет, когда все это кончится. Курит сигарету за сигаретой. Хочет сойти со сцены. Не выражает никаких эмоций.

Вот она — хонтология вечеринки!

Астральная проекция в коммерческий мир техно-капитализма.

Наши учебники и устная культура

Маклюэн вскользь упоминает Россию как пример устной культуры, отсюда, пишет он, и иначе понятая «свобода слова» и категория «мыслепреступления», столь непонятная западному человеку. Жаль, философ не развивает эту мысль…

Но речь не о политике!

Идеи Маклюэна навели на ответ, почему я западные книжки предпочитаю, когда о гуманитарном речь.
Недавно наткнулся на слово «топос», и решил погрузиться в его смысл. Поиск выдал современный российский учебник риторики:

Когда В.Г.Белинский или К.П.Зеленецкий, автор последней классической «Общей риторики», критикуют технологию изобретения содержания речи по общим местам (топосам), их нападки адресованы к схоластическому и бездумному использованию топосов как приемов создания текста-речи. Защитники системы топосов (Н.Ф.Кошанский) никогда не отрицали «размышления» и вдохновения, сопровождающего процесс литературного или ораторского творчества.

Когда П.А.Плетнев, друг А.С.Пушкина и ректор Петербургского университета, занятый в 50-е годы XIX века реформой словесного образования в России, писал академику Я.К.Гроту о том, что он «не знает ничего лучше сухой и педантичной книги Н.Ф.Кошанского», то это как раз мнение педагога, понимающего проблемы обучения речи и развития языкового мышления. Напротив, результатом критики полемически настроенного журналиста В.Г.Белинского и филолога-новатора К.П.Зеленецкого явилось то, что способы создания мысли-речи оказались как бы сокрытыми для последующей словесной традиции, хотя сами критики продолжали пользоваться данными приемами, будучи на них же и воспитанными. Не от этого ли происходит и современное «бессловесие»?

Магия устных слов

Параграф обозревает все ранее сказанное. Пересказываются речи, мысли, фразы почтеных членов филологического племени.

Буквально письменно пересказывается устное: когда этот сказал то-то, когда тот-то сказал это. Устная дискуссия ученых мужей легла на бумагу.

У этого пересказа, видимо, двоякая функция: и определить самого себя как члена племени, и пригласить читателя присоединится, стать участником разговора.

Отметим непоследовательность: слово «топос» в обзоре никак не вводится, но уже используется. Вместо линейности здесь одновременность мыслей коллектива.

А вводится оно ниже и вот так:

Развитие содержания речи, как намечено выше, происходит с опорой на общие места или источники изобретения. Общие места называются также топосами, или топами (от латинского слова topos – место), или источниками изобретения, поскольку в них черпались способы распространения речи.

Математик сразу увидит, что определение не дается, а один знак просто заменяется вариантами других, будто происходит подстановка в формулу.

Если «топосы — это общие места, источники изобретения, зачем понадобилось отдельное слово?
Тут не обойтись без герменевтического круга, так гуманитарное начинает казаться эзотерикой!
Далее неохотно раскрывается, что такое «общие» места.

Аристотель, автор «Топики» и первой идеи, почему-то упоминается вскользь и без прямых ссылок (ну да, был такой!), зато копипастой и без пояснений приводится риторическая система некоего отечественного исследователя и дается легкая критика «современного делового мира», что не имеет прямого отношения к заявленному содержанию параграфа.

Чем «письменный» учебник отличается?

Западные учебники больше соответствуют «письменной» культуре.

Авторы вводят материал последовательно, а не синхронно. У текста линейная структура: тезис, аргументация, королларии. Сначала определения, потом их использование.

Простой и ясный язык, метафоры и примеры из жизни.

Текст направлен на формирование концепта в голове читателя и провоцирует линейность логики, а не является обзором магических слов.

Математику это ближе!

Вы можете сказать: ну ты такой учебник выбрал!

Нет! Недавно натыкался на отечественную книжку по теории литературы, и она была написана похоже.

Вот и приходится изучать гуманитарное по книжкам «наших западных партнеров», да еще и на английском языке, потому что перевода часто нет.

Обожаю советские комментарии к философским текстам:

Читатель Платона и тем более его комментатор и вообще историк философии должны с особым вниманием отнестись к данному предмету, чтобы избежать как очень распространенных среди буржуазных исследователей абстрактно-метафизических представлений о Платоне, так и многочисленных обывательских предрассудков, возникших в результате некритического знакомства с платоновскими материалами из третьих и из десятых рук.

Туда же:

Говоря о печати, Поуп рассказывает английскому миру то же самое, что Сервантес — миру испанскому, а Рабле — французскому.

Look what AI just did!
These prompts are amazing!
You are not behind (yet)!
Why humans should merge with the AI?
AI just changed science forever!

Состояние исступления или экстаза. Это наркотик, обладающий трансформирующей, преобразующей силой, навязывающий свои предположения и убеждения всем уровням сознания.

Обратите внимание, что AI — всего лишь маркетинговый термин для языковых моделей прежде всего. Прежде всего — это машина для генерации текста, как печатный станок является машиной для его копирования и размножения.

Печатный станок привел культуру к линейности, унификации и упрощению, если согласиться с Маклюэном.

Куда приведут нас коммерческие языковые модели?)

Интересны комментарии Маклюэна к поэме Поупа:

В трех первых книгах Поуп использует весьма простую схему. В книге первой говорится об авторах, их эгоизме, а также стремлении к самовыражению и вечной славе. Книга вторая обращается к книготорговцам — людям, обеспечивающим каналы, способствующие подъему волны общественного признания. Книга третья затрагивает коллективное бессознательное, растущий обратный поток волны увлечения самовыражением. Поуп утверждает, что туманы Глупости, Тупоумия и нового трайбализма формируются под влиянием печатного пресса.

Такое впечателение, что речь про современность, социальные сети и ИИ-слоп)

Иллюстрация к понятиям "структура" и "дискурс" — можно другие знаки в текст подставить, например "генеративные языковые модели" вместо "печатный пресс" — а смысл сохранится!

Сенатор молодой вскочил, бледнея,
И, подхватив штаны свои, изрек:
«Коль скоро Человек Словами отличается от зверя,
Слова — наш мир, и их изучать — толк.

Когда Рассудок поражен сомненьем,
Направь его по узкому пути.
Дверь Знаний не распахивай широко
Иначе выхода не сможешь ты найти.
Догадки и вопросы отложи
Они отягощают ум и память.
Мысль сократи, Словами изложи,
К рассудку прикрепи его цепями.

Александр Поуп

Хотя многие идеи Маклюэна позже опровергнут эмпирически, теория телевидения касается телеэкранов тех лет, не все будет развиваться так, как он видел в 1960-е, — философ и сегодня остается маст-ридом для всех, кто или работает в сфере медиа или интересуется массовыми коммуникациями и современной культурой.

Рекомендую его две книжки "Галактика Гутенберга" и "Понимание медиа: внешние расширения человека".

Читаю "Галактику Гутенберга" Маршалла Маклюэна, иконического философа медиа, которого Дэвид Кроненберг даже изобразил в культовом фильме "Видеодром".

Философ исследует вопрос о том, как сначала фонетическая письменность, а затем печатный станок — изменили мышление человека и всю западную культуру:

— Овладение фонетическим алфавитом переносит человека из волшебного мира акустики в беспристрастный мир зрения, — пишет Маклюэн.

— Стоит обратить внимание на воздействие алфавита на современных аборигенов, — продолжает философ, — в том состоянии, в котором они пребывают относительно фонетического алфавита сегодня, некогда пребывали и мы.

Он цитирует сравнительное исследование Дж. Каротерса, «Культура, психиатрия и визуальное слово» («Психиатрия», ноябрь 1959 г.)

«...Благодаря влиянию того типа образования, с которым африканцы сталкиваются в младенчестве, раннем детстве, а фактически и на всем протяжении своей жизни, человек начинает рассматривать себя как незначительную часть более крупного организма — семьи или клана, а не как независимую, уверенную в себе единицу; в этой ситуации личная инициатива и честолюбие лишены выхода; кроме того, практически отсутствует сколько-нибудь значимая интеграция и влияние человеческого опыта на индивидуальный образ жизни. В противовес ограничениям интеллекта эмоции и темперамент гораздо более свободны. Предполагается, что человек живет, главным образом, «здесь и сейчас», является экстравертом и может совершенно свободно выражать собственные чувства»

При этом:

«Ребенок, живущий в западном обществе, с самого раннего детства знакомится с миром строительных кирпичей, ключей от замков, водопроводных кранов и множеством других предметов и явлений, которые побуждают его мыслить в терминах пространственно-временных связей и механической причинной обусловленности событий; африканский ребенок получает вместо этого образование, построенное по большей части исключительно на устной речи и проникнутое драматизмом и эмоциями».

Далее выдвигается такой тезис:

«африканцы, занятые сельским хозяйством, живут главным образом в мире звука — мире, имеющем для слушателя непосредственную, личностно обусловленную смысловую нагрузку, тогда как жители Западной Европы обитают в визуальном, по большей части безразличном для них окружении».

Тут интересна мысль, что до изоброетения фонетического письма человек жил "ушами", а не "глазами", на него иначе воздействовал язык, а сама культура было более коллективной, общество было племенем, а не набором изолированных индивидов, читающих в одиночестве.

Для человека дописьменного устная речь буквально обладала магическим действием на мир (сегодня это троп фэнтези). Эта "дописьменная" реальность еще прослеживается и в разных древних текстах, и в позиции разных философов, и греческих (Сократ), и индийских (буддисты), которые запрещали излагать их мысли письменно, считая что знание передается лишь при живом присутствии в акте речи.

Да и поэзию писали для устного произнесения, а не для немого чтения!

Но что интересно, и о чем во многом философия Маклюэна, что с изобретением электричества и мгновенных средств связи, радио и телевидения, "слуховая" культура начала возвращаться.

Для африканца суть дела произнесение «запомненных в определенном порядке ритуальных слов», но сегодня ребенок тоже растет и воспитывается в подобного рода магическом, периодически повторяющемся мире, поскольку постоянно слышит рекламу по радио и телевидению.

Маклюэн для этого процесса вводит термин ретрайбализация, означающий возвращение к отношениям племенного строя.

Эту идею развивает дальше и Бодрийяр, когда пишет о "магии потребления". С этой же особенностью связано и возвращение мифа в повседневность и повышенный интерес к нему философов и исследователей во второй половине 20 века.

Мало того, что общество опять напоминает племя, мгновенность коммуникации позволяет видеть и слышать происходящее в разных уголках мира, присутствовать "глобально", смешивать все со всем — именно Маклюэн, оказываестя, и ввел термин глобальная деревня. Тут почему-то вспоминается журнал the Village.

Кратил, Гермоген, слова и вещи...

Каким образом форма выражения — слово, знак, образ, жест или высказывание — соотносится с тем содержанием, смыслом, переживанием или сущностью, которое через нее дается?

Выражает ли знак уже готовый смысл, лишь передает его, или же сам участвует в его формировании?

Возможно ли полное совпадение выражающего и выражаемого, или между ними всегда сохраняется разрыв, делающий всякое выражение неполным, опосредованным и открытым для интерпретации?

Наиболее ранняя отчетливая постановка этих проблем возникает еще у Платона в диалоге «Кратил», где он вводит один из ключевых для последующей философии языка вопросов:

существует ли естественная, внутренняя связь между именем и вещью или же имя устанавливается лишь по соглашению между людьми?

Спор платоновских персонажей задает два полюса проблемы: Кратил отстаивает «правильность имен по природе», его противник, Гермоген — условный, «договорной» характер любых имен.

Сократ, платоновский персонаж-модератор древнегреческих дебатов, показывает, что имя не сводится ни к 
(1) простой метке, произвольно наложенной на предмет,
(2) полностью прозрачному отражению сущности вещи.

К этому присоединяется и проблема «правильности имен вообще». Для любого философа — имя суть особый инструмент, предназначенный для различения и обозначения сущего:

— Имя, — метафорически объясняет Сократ, — есть некое орудие обучения и распределения сущностей, как, скажем, челнок орудие распределения нити. Следовательно, — продолжает он, — если ткач будет хорошо пользоваться челноком, как должно ткачу, то учитель мог бы так же пользоваться именами.

В общем, правильные имена надо «выковывать», как кузнец орудия, а это целое искусство… И тут Сократ понимает, какую проблему вскрыл:

— Не каждому человеку, Гермоген, — продолжает он, — дано устанавливать имена, но лишь такому, кого мы назвали бы творцом имен, а уж этот-то из мастеров реже всего объявляется среди людей.

Имя (означающее) может быть более или менее удачным для познания истины, в разной степени соответствовать природе вещей (означаемого), но Платон уже понимает, что в отличие от ткача или кузнеца — не найдешь удачного законодателя имен.

Впоследствии, к двадцатому веку, еще и выяснится, что знаки языка вообще произвольны….

Впрочем, и Платон об этом догадывается.
Последующее обсуждение персонажами этимологий слов-имен, хоть и наивное по меркам современных лингвистов и филологов, не только не приводит их к окончательному утверждению, что истина заключена в самих словах, но напротив — ставит под сомнение чрезмерное доверие к именам вообще.

Так в беседе Кратила и Гермогена оформляется проблема границ языкового посредничества в познании.

Если имена подвижны, спорны и подвержены бытовому (гражданскому, как говорят еще) употреблению, то опора только на них — делает знание нестабильным.

Язык оказывается необходимым, но недостаточным средством познания истины: он открывает доступ к смыслу, однако подлинное познание по Платону требует философского рассмотрения того, что существует независимо от слов.

Философ намечает различение между словом, предметом и смыслом, а также набрасывает идею: язык обладает познавательной функцией, но не гарантирует истины сам по себе.

Возникает неприятный для любителей словарей эпистемологический вывод: исследование вещей не должно ограничиваться анализом названий, поскольку язык может как направлять мышление, так и вводить его в заблуждение.

Знать «слова» и знать «сами вещи» — не одно и то же!

(Но хочу спросить, уважаемые философы, а на вопрос, что же такое эти «сами вещи», существующие независимо от слов — вы уже ответили? 🤣)

Письмо как обретение бессмертия имени

Андрей Зубов в лекциях по истории религиозных идей связывает возникновение письменности с духовными практиками.

Первые памятники письменности часто находят в гробницах и это записи имен. Имя писанное и помещенное в гробницу должно было быть постоянным поминанием усопшего.

И ведь это происходит! Археолог находит табличку и произносит имя давно умершего. Так как с именами древние люди связывали сущности вещей, сложно не увидеть ускользание от смерти через запечатление имени в знак.

Ной Харари в Sapiens настаивает, что письменность изобрели в первую очередь ради администрирования, оцифровки экономической деятельности, сбора налогов и обработки информации. В пример приводит табличку, обнаруженную на территории Урука в Месопотамии. Текст ее следующий:

29 086 мер ячменя
37 месяцев
Кушим

Харари умалчивает о том, что табличка найдена на территории храмового комплекса. Там же обнаружены и другие списки вещей и личных имен.

В храме речь, вероятно, о религиозном действии. Возможно, в табличке перечисляются принесенные поминальные жертвы — например, три бочки фиников, зерно, ягнята – и имя того, кого за это нужно поминать.

(Он и ссылается на исследования по истории бухгалтерского учета — Archaic Bookkeeping: Writing and Techniques of Economic Administration in the Ancient Near East)

На связь письма и религии указывает и самоназвание первых систем письменности. Египтяне называли письмо «мэну нечэр» — «слова Бога». Климент Александрийский перевел это самоназвание на греческий язык как «иеро глифос» (ἱερός — «священный», γλυφή — «резьба», «вырезание»). Иероглифы — «священные резные письмена».

Платон в диалоге «Кратил» пишет, что слово σημα (от которой в современном языке происходят слова «семантика», «семиология») — в древнегреческом языке означает одновременно и могильную плиту, скрывающую погребенную под ней душу, и знак, с помощью которого душа обозначает то, что ей нужно выразить. Другие значения слова «сема» в древнегреческом — созвездие, небесное знамение.
Как и у египтян, в греческой культуре мы видим прямую связь означивания со смертью и попыткой увековечить имя.

А вот что Харари пишет про клинопись:

Великий шумерский роман, если таковой и был когда-либо сочинен, так и не попал на глиняные таблички.

Господин Харари, как быть с «Эпосом о Гильгамеше»? Вы же сами его и упоминаете далее!) В другой, сциентистской главе о бессмертии:

Гильгамеш вернулся домой с пустыми руками, таким же смертным, как был. Но Гильгамеш обрел сокровенное знание: создав человека, боги назначили ему неизбежную участь — смерть, и человеку нужно привыкнуть жить с этим знанием.

Харари примитивизирует древнего человека. О смертности человек знал всегда. Гильгамеш описывается шумерским автором с несокрытой иронией. Эпос про то, как Гильгамеш обретает не материальное, но символическое бессмертие имени через письмо, это «книга в книге» со следующей рамкой:

[Открой] ларец, что из кедра,
[Отомк]ни замки, что из бронзы,
[Отвор]и дверцу, что хранит его тайну,
Прочти табличку из лазурита
[О то]м, что прошел Гильгамеш, обо всех невзгодах.

Текст исследователи относят к шумерскому жанру naru, поучительной истории, которые часто писали именно на надгробных плитах.

Для современных материалистов, прогрессистов, сциентистов характерно вчитывание современной идеологии в древний мир.

Sapiens написан так, чтобы читатель представлял древний храм прототипом юридической фирмы, хранящей документы, первую письменность — решающей задачи учета и performance management. Харари даже пару раз подчеркивает, что поэзия вторична.

Подобная расстановка акцентов заключает читателя в идеологический пузырь современной капиталистической аксиоматики договоров, бухгалтерского учета и цифровых технологий. Западно-европейская культура выдается за вечную и общечеловеческую, вещи — лишаются генеалогии.

Происходит мифологическая натурализация структур господства. Да еще и отбрасывается культура!

Сгенерировал картинку по Этике Спинозы)

Заколдовывание случайности в знаки: памятка для инвесторов

О случайности по Спинозе. Единая natura naturans Спинозы существует сама в себе и есть единственная свободная причина. Остальные вещи — необходимое следствие causa sui и не могли быть произведены Природой никаким иным образом, ни в каком ином порядке. Спиноза геометрически доказал «яснее солнечного света, что в вещах нет решительно ничего, почему они могли бы быть названы случайными».

Как же возникает случайность, раз «бог не играет в кости», согласно Спинозе и Эйнштейну? Ответ Спинозы: вещи могут быть либо
(1) необходимыми (в отношении либо к своей сущности, либо к своей причине), либо
(2) невозможными (в силу внутреннего противоречия или отсутствия внешней причины).
Третьего не дано.

Случайной же какая-либо вещь называется единственно по несовершенству нашего знания, вследствие того, что для нас скрыт порядок причин, — мы называем вещь случайной или возможной (или, точнее, «контингентной», то есть «могущей быть иной»).

В «гражданском режиме» человек живет в мире отдельных вещей, «мутно и беспорядочно воспроизводимых чувствами перед умом», философ называет это познанием через беспорядочный опыт (cognitio ab experientia vaga). Такое познание по Спинозе неадекватно ни для отдельных объектов, ни для субъекта, а вещи и события в таком режиме восприятия случайны.

Заколдовывание случайности. Для исчезновения неприятного, а случайность — неприятна уму, издревле наилучшим образом подходит замена реальности на ее знаки — портрет, куклу или фигурку, означающую цель воздействия.

Поколдуем?

Квантовая механика. Опыт с электроном выглядит как каприз природы: один выстрел — одно непредсказуемое попадание. Что мы делаем с этим? Строим модель при помощи математических символов, пакуем микромир в заклинания теории вероятностей: Гильбертово пространство, волновые функции, состояния-векторы, наблюдаемые-операторы. «Случайность» заколдовывается в символический язык, логизирутеся, и после — причинно-следственно познаваема через аксиомы и теоремы.

Формула Блэка-Шоулза. Что может быть случайнее чем броуновское движение курса ценных бумаг? Ответ дали бывшие физики, занявшись торговлей бумагами: случайность можно «упаковать» в строгую, вероятностную модель, превратить при помощи магически-логических пассов в детерминированную, определяемую цену. Конечно, полностью изгнать случайность тяжело: надо как-то измерить волатильность, а само это измерение — контингентно (например, зависит от периода измерения или выбора аналогов для обратного счета). Но все же — волатильность заколдовывается в число (знак!), а потом подставляется в формулу из других знаков. Правда, как показывает крах LTCM в 1998 году — магия оказалась недостаточно мощной, и заколдовать рынок не удалось…

Ставка дисконтирования. Исход любого вложения, даже в простой вексель, даже в государственный, даже в вечный — всегда туман будущего. Это понимают и банкиры, и жулики, и мелкие лавочники, и зерновики-спекулянты. А что такое риск? Риск, согласно магическим фолиантам экономики, суть «оцифрованная неопределенность». А раз нечто оцифровано и арифметизированно — оно уже подвластно алгебре. Тут заклинания писали не PhD физики, и будущее может заколдовать любой школьник при помощи программы седьмого класса: бесконечной геометрической прогрессии.

Подход к изгнанию случайности везде одинаков и отличается лишь степенью сложности заклинаний: случайный, недоступный уму мир замораживается и стабилизируется при помощи наброшенной на него сетки математических знаков.

Такой мир-имитация уже лишен произвольности, ведь в языке математики знаки, заменившие вещи, подчиняются аксиомам, логическим связкам и правилу modus ponens.

Получается та же имитативная магия по Фрэзеру. Колдовские приемы, основанные на законе подобия, но скрытые под маской математики и логики. И современный колдун порой так же уверен, как и его предки, что магические принципы моделей, находящие практическое применение, управляют природой вещей, а не знаков.

Ух! Получилось, что и Спиноза — колдун начал геометрии и языка...