Марк Фишер в поисках отсутствующего времени

В «Белой магии» Марк Фишер обращается к понятию пикнолепсии, заимствованному у Поля Вирильо.

В начале «Эстетики исчезновения» Вирильо описывает краткие провалы сознательного присутствия, во время которых человек физически остаётся на месте, продолжает видеть и слышать, однако не включает происходящее в собственный опыт.

Через несколько секунд сознание возвращается и соединяет момент до исчезновения с моментом после него.

Привет тебе, человек у которого внезапно сел телефон, при листании ленты.

Возникает впечатление непрерывности, хотя часть вашего времени выпала.

Пикнолепсия интересует Фишера как модель субъективности, такой субъективности что интеризировала гиперконтроль.

Такое сознание здесь не хранит возможность обратиться к чистому и непрерывному потоку переживаний.

Оно монтирует последовательность из разорванных фрагментов и скрывает место склейки для ретроспективной сборки.

Так у нас и появляется идентичность, индентичность преподавателя например.

Человек все ещё считает себя тем же самым, поскольку память производит связный рассказ о времени, в котором присутствовали лакуны.

Белая магия же обозначает технику замыкания, охраняющую границы субъекта и блокирующую контакт с Внешним.

Пикнолептический провал обнаруживает слабость уязвимость, пикнолептик же латает эту пробоину.

Пикнолептик не просто не верит, что можно видеть иначе, он как бы прилагает усилия к тому, чтобы сделать это время, когда альтернативная коннекция его настигала — отсутвующим.

Хотя внутри любого сознательного времени уже существует интервал, не принадлежащий сознательному Я.

Белая магия контроля заполняет отсутствующее время правдоподобной последовательностью и выдаёт результат за естественную память.

И тут я вспомнил про Пруста!

«В поисках утраченного времени» обычно читают как великое модернистское исследование памяти.

Прустовский субъект возвращает прошлое, которое когда-то было пережито, затем оказалось недоступным произвольному воспоминанию.

Вкус мадленки, неровность плит и звук ложки возвращают не сведения о прошлом, и прежде всего саму плотность прежнего опыта.

Утраченное время сохранялось в теле и ожидало подходящего чувственного знака.

Пикнолептик ищет другое время.

Оно прошло, но не было пережито им самим.

Воспоминание здесь невозможно, поскольку вспоминать нечего. Остаётся реконструкция, складываемая из от свидетельств, следов и предположений.

Более того, внутри самого прустовского романа существует пикнолептическая линия, проходящая через ревность.

Сван пытается восстановить часы и годы Одетты, прожитые без него.

Он собирает случайные фразы, письма и чужие свидетельства, превращая их в возможную историю.

Рассказчик же сам повторяет ту же работу рядом с Альбертиной. Любое её отсутствие образует лакуну, которую он заполняет версиями встреч, желаний и измен.

После её смерти эта работа становится бесконечной.

Закрыть прошлое уже невозможно, поскольку главный свидетель исчез, сохранив множество несовместимых жизней.

Прустовский субъект способен покинуть пикнолепсию в момент непроизвольной памяти.

Телесное ощущение возвращает ему время, действительно принадлежавшее его опыту.

Ревнивец же остаётся внутри пикнолептического режима.

Обречен восстанавливает чужое время, из которого был исключён, и потому никогда не достигает окончательного узнавания. Каждый найденный факт порождает новую лакуну.

Фишер позволяет заметить, что белая магия начинается там, где такая конструкция перестаёт ощущаться как конструкция.

Склеенная последовательность получает статус прожитого прошлого, идентичность принимает её за свою историю, и разрыв, через который могло проявиться Внешнее, вновь оказывается закрыт.

Всеми нами правит темный Пруст, вшивший в нас способ проводить время, не пребывая в нем.