Владимир Чубуков [писатель]

Знобоков решил воспитать из своего пса настоящего самурая. Он дал щенку японское имя Басё, а затем, когда Басё исполнилось пять месяцев, начал приучать его к мысли о смерти. С этой целью он повел Басё на озеро, служившее ритуальным кладбищем продуктовых тележек. Усадил щенка над обрывом, с которого открывался вид на озеро и усопшие в нём тележки, велел созерцать.

Басё смотрел с обрыва, пил молчание и покой, и в его собачьих мозгах зарождалась самурайская поэзия – дзисэй (辞世, прощание с миром, песнь смерти).

Знобоков, научившийся телепатически проникать в мысли своего пса, считывал оттуда стихи, но сложность была в том, что Басё сочинял на японском языке, как и подобает истинному самураю, а Знобоков японского не знал, поэтому японские фразы, извлеченные у Басё из головы, Знобоков, на слух, пересказывал нейросети Алисе и просил её перевести на русский.

Конечно, при пересказе звучание слов неизбежно искажалось, учитывая, что Басё, как и всякий пёс, плоховато знал японский, а Знобоков – и того хуже, но лучше уж так, чем ничего, согласитесь.

Итак, самурайская поэзия пса Басё в пересказе Знобокова и в переводе Алисы:

Из дома вышел посмотреть
На смерть беспечный пёс,
И с этой целью он избрал
Над озером утёс.
Уселся. Тишь и благодать.
Стеклянная вода.
Пришли тележки умирать
Из маркета сюда.
Когда-то были вы полны
Продуктов и мечтов*,
А ныне опустошены,
Как спящие без снов.
Хотя все вещи и пусты,
Но вы пустее всех,
И больше не задребезжит
Ваш позитивный смех.


* «мечтов» – мужская самурайская форма женственного слова «мечта». В именительном падеже: «мечт». В винительном падеже: «мечтов».

Кажется, я нашел себе пивную, где смог вписаться в интерьер.

Дал интервью Глебу Габбазову. Вот отрывок оттуда:

ВОПРОС. Ищете ли вы (и ваши персонажи) Бога или некий высший смысл через соприкосновение с абсолютным ничто?

ОТВЕТ. Абсолютное ничто – это слишком скучная категория, если ничто, действительно, абсолютно, как математический нуль. В таком ничто нет тайны, нет загадки, нет страха, нет ужаса, нет ни одной тревожной потенции. Но если понятие «ничто» подразумевает некое сокровенное содержание, то такое ничто уже не абсолютно, это условное ничто, подобное нирване в представлениях махаянистского буддизма, то есть это как бы небытие и в то же время некая непостижимая форма бытия. Но, вообще, меня не особо интересует буддизм с его концепцией пустоты как основы всех вещей. И художественная литература, которая исполняет роль обертки вокруг буддийской пустоты, вызывает скуку. Меня больше интересует концепция небытия в контексте средневековой философии Западной Европы и Византии, а там это достаточно мрачная и даже жуткая концепция, связанная с понятиями ада, греха и зла.

Полностью читать ЗДЕСЬ

🐕 Лучшая русская сказка про животных с проникновением в глубины психологии – это сказка № 357 из собрания А. Н. Афанасьева (см. 3-й том афанасьевских сказок в серии «Литературные памятники»), сказка без названия, она входит в цикл из двенадцати сказок, под общим заголовком «Рассказы о мертвецах». Собственно, это и не сказка, а быличка, не имеющая отношения к традиционным сказочным сюжетам (наверное, потому она и хороша, что выбивается из сказочных традиций).

Пошел мужик с собакой на охоту. Даром только проходил до ночи и очутился близ кладбища. Там на него, как водится, напал мертвец в белом саване. Но собака защитила хозяина: вцепилась в мертвеца и «начала с ним бороться». Мужик благополучно домой побежал, бросил смелую собаку на произвол судьбы.

Собака дралась с мертвецом до первых предрассветных петухов. Прокукарекали петухи, упал мертвец неподвижно, а собака домой помчалась. Как раз прибежала к дому одновременно с хозяином и злобно бросилась на него, домашние насилу спасли мужика от обозленной собаки. Старуха-мать давай сына-охотника допрашивать, что случилось. Тот ей всё рассказал.

«Нехорошо, сынок, — говорит старуха, — собака за то осерчала, что ты не дал ей помочи; она с покойником дралась, а ты ее одноё покинул да себя спасал! Теперь она долго будет на тебя зло мыслить». (Уж старуха знала, что собака существо мыслящее и нравственное, и может мыслить либо добро, либо зло.)

И вот – трагичный финал истории:

«Наутро вся семья по двору ходит — собака ничего, а только хозяин покажется — так и зарычит. Приковали ее на цепь; целый год на цепи продержали, а все она не забыла хозяйской обиды; сорвалась как-то и прямо на охотника, давай душить его... Тут ее и убили».

История более трагичная, чем тургеневское «Муму».

На скриншоте комментарий с претензией от одного слушателя озвучки моего рассказа «Жизнь после смерти Бога», выложенной на Ютубе.

Я уж и забыл, про каких я там светлячков писал семь лет назад, и полез в текст рассказа – проверить. Нашел:

«Светлячки азарта фосфоресцировали в его глазах».

Вот оно как! Пишешь про светлячки азарта в глазах, а тебя понимают так, что в глазах у твоего персонажа окопались жучки из отряда жесткокрылых и семейства светляковых (lampyridae), сидели там и никак не могли фосфоресцировать, но только биолюменисцировали.

Прочел тут о совпадениях между музыкой из фильмов «Что-то страшное грядет» и «Гарри Поттер», и вспомнил, как сам обнаружил одно забавное совпадение.

Смотрел я старый нуарный триллер «Эксперимент с ужасом» (Experiment in Terror, 1962), режиссер Блэйк Эдвардс, а музыка в самом начале фильма очень похожа по стилю на музыку Анджело Бадаламенти из сериала Дэвида Линча «Твин Пикс». Словно бы Линч попросил Бадаламенти: «Сделай мне музыку в духе той, что Генри Манчини написал для "Эксперимента с ужасом"». Тот и сделал. (Замечу в скобках, что оба композитора – Манчини и Бадаламенти – носят итальянские фамилии.)

На второй минуте «Эксперимента с ужасом» на экране возникает дорожный указатель с надписью «TWIN PEAKS» (имеется ввиду райончик в Сан-Франциско). Значит, я все-таки не ошибся, когда, услышав музыку в титрах, подумал о «Твин Пиксе».

Вскоре в фильме появляется преступник, нападающий на женщину, чтобы угрозами принудить ее к краже денег из банка, где она работает, а позже выясняется, что преступника зовут Рэд Линч (Garland "Red" Lynch).

Понятно, что Дэвид Линч посмотрел «Эксперимент с ужасом», взял оттуда топоним «Твин Пикс», взял оттуда музыкальный стиль и взял оттуда фамилию убийцы – Линч. Как он взял себе эту фамилию, я не знаю, но как-то же взял!.. Не предполагать же, в самом деле, что не было никакого Дэвида Линча и никакого Анджело Бадаламенти, а все это был фейковый проект режиссера Блэйка Эдвардса и композитора Генри Манчини, это было бы совсем абсурдное предположение. Поэтому, идя по пути меньшего сопротивления, надо предположить менее абсурдный вариант – что Дэвид Линч, занимаясь заимствованиями из «Эксперимента с ужасом», взял себе оттуда фамилию и как-то исхитрился, извернулся, но нырнул в прошлое и родился Линчем. О том, как устраивать темпоральные петли, он рассказал потом в своем фильме «Внутренняя империя».

Если в поисковик не лезть, то что можно сказать про эту цитату по непосредственному впечатлению? Откуда она?

👁‍🗨 «Я и труп могу полюбить. Любовь изнутри идет. Человек не может знать, куда его сердце прилипнет. Труп – это еще пустячки...»

Я бы подумал: из Мамлеева, что ли? Ан нет! Это советская классика, роман Леонида Леонова «Барсуки» (1923–1924). Наша классика просто сокровищница: откроешь, заглянешь и присвистнешь.

Страхи возобновляются. Ванда постоянно чувствует, что червяк сосет ее изнутри. При этом она старается внушить себе, что ей это только кажется, но рациональное самовнушение бессильно перед иррациональным ощущением. Червяк доставляет ей мучительную боль, и чем дальше, тем хуже.

Исхудавшая и бледная, Ванда уже не встает с постели. Наконец, к ее мучениям присоединяется еще и чахоточный кашель.

В какой-то момент она перестает бояться окружающих ее злых людей, но сама начинает пугать их:

«Жестокая улыбка искажала ее рот, – он от страшной худобы лица перестал плотно закрываться. Хриплым голосом лепетала она бессвязные, нелепые слова.
Ванда уже не боялась этих чужих людей, – им было страшно слышать ее злые речи. Ванда знала, что погибает».

В рассказе стоит обратить внимание на парочку символичных мелочей. Хозяйка, у которой живет Ванда, носит имя Анна Григорьевна. Думаю, тут не случайное совпадение имени-отчества с женой Достоевского. Сологуб, хоть и отталкивается от Чехова, но уводит повествование в сумрак достоевщины.

Кроме того, действие происходит в вымышленном городе Лубянске, административном центре вымышленной Лубянской губернии. Символичный топоним, отсылающий к Лубянской площади, где в XIV веке состоялась первая публичная казнь в Московском государстве. Ванда думала, что прибыла в Лубянск для учебы, но, в действительности, она прибыла туда на казнь – казнь посредством червя, который и сам содержит в себе аллюзию на библейского червя, пожирающего грешников в геенне. Что, впрочем, не отменяет аллюзии и на чеховского экзекутора Червякова.

Сологуб безмолвно «шепчет» в подтексте: как гоголевский Башмачкин стал после смерти злобным мстительным призраком, так и чеховский Червяков стал такой же метафизической призрачной гадиной и вселился в девочку Ванду, чтобы совершить над ней экзекуцию за ее преступление – разбитую чашку.

Мелкие, затравленные, вечно испуганные персонажи русской классической литературы таят в себе зловещий инфернальный потенциал, который начинает приоткрываться у последнего русского классика – Сологуба. Называю его последним не столько по времени, сколько по концептуальному значению в контексте всей русской классики. Главным достижением Сологуба было переосмысление мотивов «Идиота» Достоевского, сделанное им в «Мелком бесе». Но сейчас речь не об этом, а о том, как Сологуб блестяще развил сатирический чеховский мотив, превратив его в мрачную психопатологическую драму.

ЧЕРВИВАЯ ЭВОЛЮЦИЯ В РУССКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В 1883 году совсем еще молодой, 23-летний Чехов пишет рассказ «Смерть чиновника». Герой рассказа, экзекутор Иван Червяков, сидя в театре, чихает и обрызгивает слюной сидящего впереди генерала Бризжалова. Как червя насаживают на рыболовный крючок, так Червяков сам себя насаживает на крючок страха. Начинает извиняться и извиваться перед генералом, дескать, я не намеренно, и генерал легко прощает его, но Червяков не верит прощению, он вновь и вновь назойливо извинятся, ему всё кажется, будто генерал имеет что-то против него, страх и мнительность пожирают Червякова изнутри. Наконец, он так задалбывает генерала своими назойливыми извивами, что тот не выдерживает и, трясясь от гнева и топая ногами, кричит ему: «Пошел вон!!» (с двумя восклицательными знаками). Нарыв страха лопается, гной ужаса заливает душу Червякова. И вот – последний абзац рассказа:

«В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся… Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и… помер».

Символична должность чиновника Червякова – экзекутор. Изначально экзекуторы в России осуществляли судебные наказания, в том числе, телесные, занимались описью имущества осужденных, но в чеховские времена должность утратила свое зловещее значение, экзекуторы теперь следили за хозяйством и порядком в канцеляриях. От экзекуторов былых времен у Червякова осталось только название, должность уже не позволяла ему кого-либо наказывать, зато он наказывает себя самого. Червяков – самоэкзекутор. Он мучает себя собственным страхом и, наконец, загоняет себя в могилу.

13 лет спустя, в 1896 году, выходит рассказ 33-летнего Федора Сологуба «Червяк», явно написанный под влиянием Чехова. Сологуб берет чеховскую тему и дает ей новую жизнь, гораздо более зловещую. Сологубовский «Червяк» – уже не сатира, не шутка, это кошмар в чистом виде.

12-летняя девочка Ванда Тамулевич, дочь лесничего из глухого уезда, приехала в губернский город, чтобы учиться в гимназии. Третий год она живет на квартире у своей гимназической учительницы Рубоносовой и хиреет от этой жизни. Супруги Рубоносовы – люди, мягко говоря, не радушные. Они сдают комнату нескольким гимназисткам из приезжих и вечно злятся на девочек.

Однажды Ванда получает «пятерку» по Закону Божию, на радостях носится по комнатам и разбивает любимую фарфоровую чашку хозяина, Владимира Ивановича. Ей становится страшно, она умоляет хозяйку, чтобы та наказала ее сама, а мужу сказала бы, что это кошка разбила. Владимир Иванович, член губернского правления, вызывает у девочки ужас.

Рубоносов, увидев осколки своей чашки, приходит в ярость. Он пытается отхлестать Ванду плетью, которую использует для усмирения своего пса Нерона, но девочка уворачивается и прячется за шкаф.

«Ну ладно, подожди, я тебя иначе доеду», – злобно обещает Рубоносов и тут же приводит угрозу в исполнение – вонзает в детское сознание нечто вроде колдовского заклинания:

«Я знаю, что с тобой сделать. Вот погоди, уже ночью, как только ты заснешь, заползет тебе червяк в глотку. Слышишь, курицына дочка, червяк! Вползет червяк прямо в глотку, ясен колпак! Так по языку и поползет. Он тебе все чрево расколупает. Он тебя засосет, миляга!»

И потом неоднократно повторяет угрозу, ввинчивая в девочку злорадную и жуткую мысль.

У Ванды изменяется мироощущение. Всё вокруг видится ей каким-то иным – обветшалым и зловещим. Другие девочки, спящие с ней в одной комнате, кажутся ей трупами.

Ночью она просыпается от ужаса: червяк, чувствует она, заполз таки в нее!

Ванде объясняют, что сказанное о червяке было шуткой, и она вроде бы понимает, и при свете дня она перестает бояться червяка. Но Владимиру Ивановичу не нравится ее бесстрашие, он снова начинает пугать:

«Червяк только пока притих, – отогревается, а вот дай сроку, начнет сосать, взвоешь истошным голосом».

Начну издалека. Посмотрел я намедни один свежий индонезийский фильм ужасов с низким рейтингом. И внезапно испытал острый укол ностальгии по 80-ым. Фильм словно бы снят именно тогда, в 80-е, и чуть ли не при участии Уэса Крэйвена. Очень напомнил мне этот индонезийский опус третью часть «Кошмара на улице Вязов» – «Воины снов». Сюжет совсем другой, но концептуальные точки соприкосновения есть, и атмосфера словно выползла из 80-ых. Отравленный этой ностальгией, я взял да и пересмотрел третий «Кошмар на улице Вязов», и тут... подхожу к цели моего повествования... мне вдруг подумалось, что, кроме Роберта Инглунда, еще один актер мог бы гениально сыграть Фредди Крюгера, и я бы дорого заплатил, чтоб посмотреть на этого актера в этой роли. Какой, спросите вы, актер? Конечно же, Георгий Вицин! Это был бы потрясающий Фредди Крюгер. И я подумал, что эта мысль, наверняка, не мне первому пришла в мозг, и кто-нибудь уже обязательно сварганил нейроарт с Георгием Вициным в образе Крюгера... Я полез в поисковик – проверять – и ничего не нашел. Как так?! Почему? Странно... Это же так естественно – соединить Вицина с Крюгером. Но раз никто этого не сделал, я попробовал сделать это сам. Только плохой из меня юзер нейросеток, совсем плохой. Не смог я добиться от ИИ чего хотел. Получилось так себе.

Промт был задан такой: Георгий Вицин в роли Фредди Крюгера в совместном советско-испанском фильме 1979 года, режиссер Андрей Тарковский, художник фильма Сальвадор Дали. Ну, и там еще, после первой генерации, был дополнительный промт для отдельных деталей изображения.

Вицин получился сам не свой, словно бы с примесью Владимира Этуша и слегка Элиса Купера. Но это можно объяснить тем, что, для успеха фильма, Этуша принесли в жертву и скормили Вицину, поэтому черты одного проступили в лице другого, а Элиса Купера Вицин просто наслушался перед съемками, Сальвадор Дали ему пластиночку подарил.

Короче, не совсем то, что я хотел, но хоть что-то. Надеюсь, что кто-нибудь более продвинутый принудит нейронку сделать лучше.

(Картинку помещаю в комментарии. Наверх ее выносить – как сор из избы – не хочу.)

Писатель и бродяга расстаются, и писателю все кажется, что он непременно встретит «верхового, который проскачет мимо меня, держа высоко над головой бумагу на Чадаева, с предписанием зашить в рогожу и доставить на обследование в уезд».

Нестерпимо прекрасная притча-погружение. Об отречении от мира, от привычных форм существования, от власти и закона, от документов и предписаний, от самой человеческой сущности, наконец. Мужик превращается в человека, а тот, в свою очередь, превращается в бесплотного призрака, растекаясь в воздухе, словно дым.

Трубка радиоприемника, которая должна была стать рупором советской пропаганды, призванной прочными узами связать человека с политическим строем и властью, вдруг становится каким-то магическим артефактом, который запускает процесс развоплощения человека и гражданина.

Читая, вспомнил один момент из романа Леонида Леонова «Соть», писавшегося как раз одновременно с этим рассказом:

«Казалось, что лошаденка растягивается, передняя ее часть убегает куда-то в окончательное небытие, а нехитрое колесатое сооружение, именуемое подводой российского мужика, так и стоит на месте».

Частичный уход лошади в небытие, прочь от тяжелой подводы с людьми, прочь от необходимости тащить эту тяжесть в изнурительном труде. Узы еще не разорваны, но лошадь уже сюрреалистично растянулась и градиентно исчезает, освобождаясь от бремени.

Вот и «Бродяга» – о том же.

Почему-то мне захотелось пересказать вам этот рассказ. И это тот случай, когда спойлер, мне кажется, совсем не вредит.

Качая головой, точно чурался колдовской близости счастья, он ринулся из избы».

Что-то надламывается в Чадаеве, трескается скорлупа. Его жену, которая едва ходит от горя, поздно вечером бабы приводят в дом, она валится пластом на лавку. Чадаев садится рядом с женой, и та с ужасом смотрит на него:

«Катеринка в каменящем страхе глядела на обезображенное страстью лицо мужа, готовая к любому истязанью».

Но он простил ее. Он наклоняется к жене, обнимает за плечи, она сдвигается в угол, и вдруг –

«едва коснулась ее виска рыжая проволока мужней бороды, она метнулась в сторону и закричала, как от ожога».

Ночью Чадаеву снятся кошмары, в том числе снится и женщина, с которой он изменял жене, когда был на войне. Просыпается в пустой избе, жены дома нет.

К нему является председатель Сорокин с повесткой о взыскании недоимки. Заодно сообщает, что Серега-то помер. Сознание затмевается оглушительным ликованием, но лишь на мгновенье: Чадаев тут же мрачно представляет себе жизнь с женой, обезумевшей от горя по умершем любовнике. А еще эта повестка!..

«Повестка росла в его рассеянном воображении, делалась в стол и больше, вставала на дыбы, наваливалась, душила...»

И Чадаев, неожиданно для себя, совершает странный поступок: берет повестку, комкает, кладет себе в рот, медленно жует ее и проглатывает на глазах у побледневшего председателя.

«Ответишь!», – обещает председатель перед уходом.

Но Чадаев ничего не боится. Он спокойно собирается и уходит из дома. Навсегда.

Сперва идет к своей вдовой сестре, становится у нее батраком. Работает на сестру с выводком ее детей и славит Бога за освобождение от забот. Но через год ему приносят повестку в суд.

Он ударяется в бега.

Опять нанимается батраком к каким-то крестьянам из села Поросятниково. Но и там его находит око власти, приходит бумага из волости с требованием отконвоировать нарушителя на законную расправу.

Тут в рассказе интересный момент. В селе покосная страда, и никто из крестьян не хочет отрываться от работы, чтобы отконвоировать Чадаева в волостное управление. Поэтому ему дают в конвоиры десятилетнюю девочку Аксюшу. Чадаев берет ее за ручку и отправляется в дорогу. Идти пять верст. Путников накрывает грозой, девочке страшно, Чадаев старается ее успокоить, вдохновенно рассказывает ей все сказки, какие помнит из детства. Потом приходят они в волостное управление, где Чадаева сажают под арест.

Ночью он сбегает из камеры. Через неделю нанимается работать лесником.

Но и там око власти находит его. К его сторожке лесника приходит милиционер с постановлением об аресте. Чадаев сбегает.

Власти продолжают преследовать его, методично записывая растущую сумму его нарушений:

«К делу о недоимке и самовольном съедении повестки присоединилась неявка в суд, потом объявилось самоукрывательство, а когда сюда же присовокупился и побег, cтaло ясно, что сам себя навсегда отлучил он от мира. Так родился бродяга».

И живет он теперь в вечном движении, вечно уходит от преследующих его бумаг, которые без устали выписывают скрупулезные служители закона.

Наконец, на какой-то реке, где Чадаев занят ловлей сомов, с ним встречается писатель, Леонид Леонов, вступает в беседу. Чадаев, уразумев, что перед ним не представитель власти, честно рассказывает про себя. И произносит фразу, которая, как последний поворот ключа, открывает сокровенный замок:

«– ...через годик совсем чертом стану, а черту что! – густо сказал бродяга, и мне померещилось, что это он и есть – рогатый, оживший предрассудок. – А черту что, говорю! Сквозь него даже можно пройти, а он смеется...»

Чадаев как бы истончается до консистенции бесплотного демона. Он стал настолько посторонним для всех, что даже и потусторонним – аки призрак, сквозь который проходишь, не поморщившись, как сквозь туманную дымку.

Рассказ начинается с того, что Чадаев не имел дара смеяться, и заканчивается тем, что получил он этот дар, но в сублимированном виде: смех призрака над человеком.

Давненько не испытывал такого кайфа от литературного произведения. А прочел я рассказ Леонида Леонова «Бродяга», из 1-го тома собрания сочинений его. Написан рассказ в 1928 году, когда автору было 29 лет.

Герой повествования – деревенский мужик Чадаев. У него одна особенность: он не умел смеяться, за это его боялись.

В первую мировую его призвали. Отправился воевать. Удачливый во всем, он даже ранен не был на войне. Но, возвращаясь с фронта, заболел тифом. «Ехал на вагоне семнадцать непогодных суток, валяясь в тифозной дремоте».

И вот, дома, отправляясь от тифа, он испытал необыкновенное состояние, близкое к мистической инициации:

«Болезнь и пробуждение к жизни открыли ему странные сокровища, стоявшие дотоле вне скудного его муравьиного обихода. Почти ведовскими глазами он осмотрелся вокруг себя и всему – летящей мошке и растущему дереву – отдал дань своего немужицкого восхищения; мужик, однако, одолел в нем человека».

Состояние мелькнуло – и пропало, Чадаев стал прежним собой. Но некая заноза засела внутри.

Женившийся перед самой войной, он надеялся завести детей, и жена Катеринка надеялась, но не получалось. Жена постепенно мрачнела. Но вот однажды с ней что-то произошло, и мрак рассеялся. А что произошло – понятно – изменила мужу:

«Но раз вернулась она с покоса светлой и помолодевшей, была молчалива и весь вечер просидела у окна. Ночью, когда спало все чадаевское, скот и вещи, Катеринка засмеялась сквозь сон. Спустясь с своей печки, Чадаев сумрачно наблюдал ее, разметавшуюся и освещаемую воровским светом луны. Как ни вглядывался Чадаев в эту крохотную щелочку Катеринкиной тайны, ничего не разглядел в ту ночь».

Время идет. На селе уже советская власть, год 1925-й. Чадаеву предъявляют претензию о недоимке, он отправляется в уезд – просить о сложении с него недоимки. Пока он бьется о новую советскую бюрократию, жена из деревни отправляет ему письмо: «Дорогой мой супруг, я скучаю. Дорогой мой супруг, я кажный день плачу. Дорогой мой супруг, не знаю, как время провести».

Чадаев бросает все дела в уезде, срочно едет домой. Но там его не встречает никто. Дом пуст.

Ему говорят, что Катеринка отправилась на выселки – к Сереге. А этот Серега, непрактичный мечтатель-утопист, получил при советской власти должность в волостном исполкоме, и к дому его были протянуты «советские нитки» – медные провода. Серега владел небывалой вещью – самодельным радиоприемником, вокруг которого вечерами собиралась сельская молодежь.

С Серегой случилась беда: во время рубки леса его ударило деревом, и теперь он лежал при смерти. Тут Чадаев и понял, почему жена не встретила его дома: Серега был ее любовником, и теперь она сидела над ним, умирающим. Но что она, вообще, нашла в этом беспутном мужике? – размышлял Чадаев.

Он входит в Серегину избу, видит свою жену, стоящую на коленях, впившуюся жалобным взглядом в лицо любовника. А у того под самым ухом лежит трубка от радиоприемника.

Жена понимает, что муж уже все уразумел про нее и Серегу, но и не думает скрывать или отрицать, ей уже все равно.

И тут происходит нечто замечательное. Еще один акт как бы инициации. Чадаев берет трубку радио, лежавшую рядом с умирающим, и прижимает к своему уху... Тут надо цитировать:

«Серега, казалось, дремал; трубка радио отвалилась от его щеки. Чадаев взял ее украдкой и прижал к собственному уху. Там глухо звенела пустота, и, лишь вникнув всем существом, он различил глухое журчанье труб, обвиваемых как бы длительными и гибкими вздохами. Музыка доносилась отдаленно и таинственно, как бы сквозь сотню закрытых дверей, но еще явственней, чем в ту свирепую ночь, раскрывалась в ней Катеринкина тайна. Он суеверно отдернул руку и дико покосился по углам: никто не следил за ним... и опять, весь красный и в поту, он подслушивал пугающий и влекущий Серегин мир. Музыка переменилась, – нечеловеческий голос, вкрадчивый и покорительный, пытал Чадаева его детьми, которых, как ни молил он, так и не дала ему судьба; его конями, давней и неутоленной страстью Чадаева, одна мысль о которых холодила лицо; всем самым дорогим для человека на земле.

Да будет вам известен факт сей. В древнерусском языке было словечко такое: «детель» (не «деятель», а именно «детель»), точнее «дѣтель», с ятью.

В мужском роде «дѣтель» (он) означал: деятель, строитель.

А в женском роде «дѣтель» (она) имела пять значений:

1) дело, вещь (выражение «створил есть детель сию», т.е. сделал эту вещь);
2) дело, деятельность (выражения «бесовская детель», «богоугодия детель»);
3) дело, обязанность (выражение «детелии огребатися», т.е. избегать обязанностей);
4) действенность, сила;
5) добродетель.

В толковом словаре Даля всех этих значений слова «детель» нет, за ними нужно нырять в словарь Срезневского, который составлен по памятникам древнерусской письменности, или хотя бы в советский академический многотомный «Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.)».

К чему это я пишу? Просто захотелось поделиться бесполезными для нашего времени сведениями. Ибо знание есть не то чтобы сила, но иногда – приятное бессилие.

Есть рассказы, которые пишутся быстро, а есть такие, что пишутся долго, мучительно долго и умопомрачительно долго. Рассказ «Имя» как раз из таких. Коротенький рассказик, а писал я его в течение аж двадцати лет, с 1999 по 2019 год. Это было, конечно, не 20 лет постоянной работы, в этот период я про рассказ забывал, потом вспоминал, потом опять забывал, переписывал один раз, отправлял в архив, вытаскивал оттуда, переписывал еще раз, и так далее. Меня всё время что-то не устраивало в тексте и хотелось дорабатывать и перерабатывать. Это, впрочем, не удивительно, учитывая специфическую литературную задачу, которая встала передо мной в этом рассказе: проникнуть внутрь сознания сначала нерожденного младенца, а потом – в сознание младенца мертворожденного, и описать всё это так, чтобы читателя проняло.

Упомянутая в рассказе практика – зашивание в трупы бомжей невостребованных родителями мертворожденных младенцев – по слухам, существовала в моем родном городе в 90-е годы. Не знаю, насколько верны были те слухи, но роженицы в нашем роддоме передавали их друг дружке, а был ли этот дым без огня или с огнем, кто его знает...

https://youtu.be/5FQJlyUwq88?si=2J4X1Kf_1EmjanFj

Неожиданные вещи можно иногда узнать о себе, копаясь в собственном телефоне. Так я узнал вдруг, что лет пять назад я, оказывается, писал... хайку. А я и забыл об этом. Да и вообще, хайку – это ж не моё. Но почитал сейчас, что я тогда накропал, и даже стало смешно местами. Выкладываю здесь подборку своих хайку:

👁️‍🗨️

На смерть Пятачка
речь сочинял Винни-Пух:
«Свиньёй ты прожил...»

✔️

Слон, заглянувший
в собственный хобот, ушёл
в бездонный кошмар.

✔️

Из крокодильей
кожи солидный портфель.
Крут Чебурашка!

✔️

Страус зарылся
в зыбкий песок головой –
в познание Тьмы.

✔️

В страшное место
мама меня привела —
в «обычную жизнь».

✔️

Входит сантехник.
«Зло в моём унитазе!»
Он глянул: «Ого!»

✔️

«Диггер, зачем ты
забрался в мою кишку?» —
спросило кайдзю.

✔️

Пёс виновато
смотрит. Все тапки сжевал.
Хожу босиком.

✔️

Ёжик в тумане
бродит. Пойду посмотрю.
Лампадку зажёг.

✔️

Ёжика слопал
мой непутёвый барбос.
Капают слёзы.

✔️

Страшное что-то
кот мой во мне разглядел.
Ушёл навсегда.

✔️

Фильмы Ардженто
больше не буду смотреть.
Да ну их совсем!

✔️

С утра до утра
старые фильмы смотрел.
Светло на душе.

✔️

Роберта Бёрнса
хочется перечитать.
Прощай, Стивен Кинг!

✔️

Как же приятно,
когда телефон целый день
о чём-то молчит.

✔️

Липкая лента.
Чёрные мухи на ней.
Легко на душе.

✔️

Парность внезапно
исчезла из бытия.
Мир стал нечётным.

✔️

Матрица шепчет:
«Нео, проснись, идиот!
Хочу поиграть!»

✔️

Концлагерь Луны.
Снова расстрелы вверху.
Алые блики.

✔️

Семечку лузгнул...
Маленький в ней чувачок —
от страха дрожит.

✔️

Птица попала
прямо в мой глаз на лету.
Бац! Клювом в зрачок.

✔️

Пошёл к колдуну.
Пришёл. Стою и молчу.
Я... уже... зомби?

✔️

Я съел его глаз.
Он шепчет: «Вижу теперь
тебя изнутри!»

✔️

Встал под сосулькой.
Жду — упадёт или нет?
Я ведь упрямый.

✔️

Корень квадратный
извлёк я из адского
ужаса... Мама!!!

✔️

Все тараканы
сдохли в моей голове.
Ужас убил их.

✔️

Я спрятался в шкаф
на всю жизнь. После смерти
опять я в шкафу.

✔️

Жизнью загробной
интересуюсь давно —
с самой кончины.

✔️

Смерть — просто круиз
в неподвижную вечность
вне измерений.

✔️

Паук в янтаре —
это я после смерти.
Оцепеневший.

✔️

Улыбке моей
не достаёт лишь лица.
Но это ж пустяк!

✔️

Каждый охотник
желает знать, где сидит
в засаде упырь.

✔️

Выбор у зомби,
в принципе, так невелик:
«ни то» иль «ни сё»?

✔️

Зомби-веганы —
самые мирные из.
Жрут только зелень.

✔️

Пиво живое!
Пиво — живое! Оно
напало на нас!

✔️

Подсолнух прожёг
чёрные дыры в душе...
Ну, флора пошла!

✔️

Жаба на сердце.
Кошек прогнала. Сидит.
Холодная тварь!

✔️

Хемингуэя
я не любил, но зато
всегда уважал.

✔️

Что, если звёзды
взять да посыпать на хлеб,
как некую соль?

✔️

Жил человек. Но.
Мёртвым с рожденья он был.
Чудак-человек!

✔️

Маленький мальчик
чёрту продал свою мать.
Деньги нужны ведь!

✔️

Трудно до мозга
стало достать сквозь ноздрю.
А всё гайморит!

✔️

Как тень, из ноздри
выполз паук и исчез
в соседней ноздре.

✔️

Опухоль мозга
выгодно можно продать
нейрогурманам.

✔️

Лиц посторонних
не допускать, коль без тел
явятся лица.

✔️

Вышел из дома,
оглянулся назад... Ой!
А дома-то нет.

✔️

«Мозг превратился
в опилки. Вот и пою», —
изрёк Винни-Пух.

Гениальные советские стихи 20-ых годов:

Бежал в испуге пес голодный;
Яички к животу прижал.
Все человечество есть сон уродов –
И пес рыдал…

Это из фельетона Андрея Платонова «Московское общество потребителей литературы (МОПЛ). Отчет хроникера» (1927). Стихи принадлежат Платонову.

Очень полезное устройство. Многофункциональное. Применяется в быту для развязывания шнурков (когда ты в ботинках) и для стимуляции пяток (когда ты в сандалиях).