Страхи возобновляются. Ванда постоянно чувствует, что червяк сосет ее изнутри. При этом она старается внушить себе, что ей это только кажется, но рациональное самовнушение бессильно перед иррациональным ощущением. Червяк доставляет ей мучительную боль, и чем дальше, тем хуже.

Исхудавшая и бледная, Ванда уже не встает с постели. Наконец, к ее мучениям присоединяется еще и чахоточный кашель.

В какой-то момент она перестает бояться окружающих ее злых людей, но сама начинает пугать их:

«Жестокая улыбка искажала ее рот, – он от страшной худобы лица перестал плотно закрываться. Хриплым голосом лепетала она бессвязные, нелепые слова.
Ванда уже не боялась этих чужих людей, – им было страшно слышать ее злые речи. Ванда знала, что погибает».

В рассказе стоит обратить внимание на парочку символичных мелочей. Хозяйка, у которой живет Ванда, носит имя Анна Григорьевна. Думаю, тут не случайное совпадение имени-отчества с женой Достоевского. Сологуб, хоть и отталкивается от Чехова, но уводит повествование в сумрак достоевщины.

Кроме того, действие происходит в вымышленном городе Лубянске, административном центре вымышленной Лубянской губернии. Символичный топоним, отсылающий к Лубянской площади, где в XIV веке состоялась первая публичная казнь в Московском государстве. Ванда думала, что прибыла в Лубянск для учебы, но, в действительности, она прибыла туда на казнь – казнь посредством червя, который и сам содержит в себе аллюзию на библейского червя, пожирающего грешников в геенне. Что, впрочем, не отменяет аллюзии и на чеховского экзекутора Червякова.

Сологуб безмолвно «шепчет» в подтексте: как гоголевский Башмачкин стал после смерти злобным мстительным призраком, так и чеховский Червяков стал такой же метафизической призрачной гадиной и вселился в девочку Ванду, чтобы совершить над ней экзекуцию за ее преступление – разбитую чашку.

Мелкие, затравленные, вечно испуганные персонажи русской классической литературы таят в себе зловещий инфернальный потенциал, который начинает приоткрываться у последнего русского классика – Сологуба. Называю его последним не столько по времени, сколько по концептуальному значению в контексте всей русской классики. Главным достижением Сологуба было переосмысление мотивов «Идиота» Достоевского, сделанное им в «Мелком бесе». Но сейчас речь не об этом, а о том, как Сологуб блестяще развил сатирический чеховский мотив, превратив его в мрачную психопатологическую драму.