Давненько не испытывал такого кайфа от литературного произведения. А прочел я рассказ Леонида Леонова «Бродяга», из 1-го тома собрания сочинений его. Написан рассказ в 1928 году, когда автору было 29 лет.

Герой повествования – деревенский мужик Чадаев. У него одна особенность: он не умел смеяться, за это его боялись.

В первую мировую его призвали. Отправился воевать. Удачливый во всем, он даже ранен не был на войне. Но, возвращаясь с фронта, заболел тифом. «Ехал на вагоне семнадцать непогодных суток, валяясь в тифозной дремоте».

И вот, дома, отправляясь от тифа, он испытал необыкновенное состояние, близкое к мистической инициации:

«Болезнь и пробуждение к жизни открыли ему странные сокровища, стоявшие дотоле вне скудного его муравьиного обихода. Почти ведовскими глазами он осмотрелся вокруг себя и всему – летящей мошке и растущему дереву – отдал дань своего немужицкого восхищения; мужик, однако, одолел в нем человека».

Состояние мелькнуло – и пропало, Чадаев стал прежним собой. Но некая заноза засела внутри.

Женившийся перед самой войной, он надеялся завести детей, и жена Катеринка надеялась, но не получалось. Жена постепенно мрачнела. Но вот однажды с ней что-то произошло, и мрак рассеялся. А что произошло – понятно – изменила мужу:

«Но раз вернулась она с покоса светлой и помолодевшей, была молчалива и весь вечер просидела у окна. Ночью, когда спало все чадаевское, скот и вещи, Катеринка засмеялась сквозь сон. Спустясь с своей печки, Чадаев сумрачно наблюдал ее, разметавшуюся и освещаемую воровским светом луны. Как ни вглядывался Чадаев в эту крохотную щелочку Катеринкиной тайны, ничего не разглядел в ту ночь».

Время идет. На селе уже советская власть, год 1925-й. Чадаеву предъявляют претензию о недоимке, он отправляется в уезд – просить о сложении с него недоимки. Пока он бьется о новую советскую бюрократию, жена из деревни отправляет ему письмо: «Дорогой мой супруг, я скучаю. Дорогой мой супруг, я кажный день плачу. Дорогой мой супруг, не знаю, как время провести».

Чадаев бросает все дела в уезде, срочно едет домой. Но там его не встречает никто. Дом пуст.

Ему говорят, что Катеринка отправилась на выселки – к Сереге. А этот Серега, непрактичный мечтатель-утопист, получил при советской власти должность в волостном исполкоме, и к дому его были протянуты «советские нитки» – медные провода. Серега владел небывалой вещью – самодельным радиоприемником, вокруг которого вечерами собиралась сельская молодежь.

С Серегой случилась беда: во время рубки леса его ударило деревом, и теперь он лежал при смерти. Тут Чадаев и понял, почему жена не встретила его дома: Серега был ее любовником, и теперь она сидела над ним, умирающим. Но что она, вообще, нашла в этом беспутном мужике? – размышлял Чадаев.

Он входит в Серегину избу, видит свою жену, стоящую на коленях, впившуюся жалобным взглядом в лицо любовника. А у того под самым ухом лежит трубка от радиоприемника.

Жена понимает, что муж уже все уразумел про нее и Серегу, но и не думает скрывать или отрицать, ей уже все равно.

И тут происходит нечто замечательное. Еще один акт как бы инициации. Чадаев берет трубку радио, лежавшую рядом с умирающим, и прижимает к своему уху... Тут надо цитировать:

«Серега, казалось, дремал; трубка радио отвалилась от его щеки. Чадаев взял ее украдкой и прижал к собственному уху. Там глухо звенела пустота, и, лишь вникнув всем существом, он различил глухое журчанье труб, обвиваемых как бы длительными и гибкими вздохами. Музыка доносилась отдаленно и таинственно, как бы сквозь сотню закрытых дверей, но еще явственней, чем в ту свирепую ночь, раскрывалась в ней Катеринкина тайна. Он суеверно отдернул руку и дико покосился по углам: никто не следил за ним... и опять, весь красный и в поту, он подслушивал пугающий и влекущий Серегин мир. Музыка переменилась, – нечеловеческий голос, вкрадчивый и покорительный, пытал Чадаева его детьми, которых, как ни молил он, так и не дала ему судьба; его конями, давней и неутоленной страстью Чадаева, одна мысль о которых холодила лицо; всем самым дорогим для человека на земле.