По следам семинара об арт-терапии
Метод Ферьель Атек: арт-терапия как способ раз-отчуждения
✨Живописное пространство как место заботы, мифа и трансформации
Живописное пространство для меня никогда не является простым фоном: это живое место, вибрирующее время, визуальный ритуал, где пересекаются память, миф, тело и забота.
В моих произведениях амазигские и гибридные мифы, женские фигуры (хранительницы, души предков), мотивы (татуировки, вазы, книги, растения, животные, колонны, шашечницы) не просто иллюстрируются: они обитают, воплощаются в пластических жестах. Символ — не орнамент: это активный агент трансформации, место встречи бессознательного и видимого.
Во время моей работы в психиатрии я сопровождала пациента, страдающего посттравматическим стрессом и психозом, бывшего солдата, участвовавшего в нескольких вооружённых конфликтах (Косово, Центральная Африка и т.д.). Крайне изолированный, он жил в состоянии апатии и отстранённости, сильно медикаментизированный, чтобы сдерживать приступы насилия. Его речь характеризовалась механическим повторением фраз, как эхо без субъекта.
Хотя он не социализировался в отделении, он регулярно приходил в мастерскую арт-терапии, интегрированную в группу с различными патологиями. Я заметила в его работах постоянную черту: во время упражнения на автопортрет он мог провести контур, но оставался неспособным заполнить внутреннюю часть, оставляя пустым пространство, предназначенное для отражения его внутренней жизни. Эта пластическая невозможность прямо отсылала к проблеме пациента: его чувству фрагментированного, ненаселённого, диссоциированного тела.
Однажды, когда я разворачивала крупный формат десять на два метра, готовясь к сеансу, он проявил неожиданную инициативу — захотел лечь на холст. Тогда я попросила другую пациентку обвести контур его тела. Сцена напоминала силуэт места преступления: отпечаток отсутствующего тела, застывшего в травматическом событии. Но этот жест тут же трансформировался: пациент попросил других участников заполнить внутреннюю часть этого отпечатка, тогда как сам он взял на себя укрепление контура. То, что было невозможно ему в одиночку — инвестировать внутреннее пространство — стало возможным благодаря группе, которая стала со-терапевтом, символически вернув ему плотность и полноту. В этом эпизоде заметна фундаментальная роль «живописного пространства» как переходного места, где прорабатывается символизация травматического тела.
Клинические эффекты были поразительными: немедленно его телесность смягчилась, он испытал ощутимое облегчение и начал говорить о прошлом, начав движение субъективации. Он снова стал субъектом, его когнитивные способности заметно улучшились. В последующие недели эволюция подтвердилась: его пластические произведения радикально преобразились. Если до этого он оставлял поверхности пустыми, то теперь начал заполнять холст цветными плоскостями, отмечая движение внутренней пересборки. Этот прорыв в пластическом плане сопровождался наблюдаемым клиническим улучшением: дозу принимаемых медикаментов удалось значительно снизить, а его отношения с сожителями по отделению стали более мирными.
Этот опыт иллюстрирует, насколько арт-терапия и, более конкретно, живописное пространство могут действовать как вектор трансформации и преодоления отчуждающего психического состояния.
Телесный отпечаток, одновременно след и метафора, позволил осуществиться переходу от застывшей смерти (силуэт места преступления) к живому переприсвоению (внутренний мир, обитаемый коллективно, затем индивидуально).
Это событие стало основополагающим в моей практике, поскольку оно вдохновило последующее создание техники, который я назвала «отпечаток шёлка» (l'empreinte de soie), развёрнутой затем с детьми и людьми в ситуации изгнания. Оно также подтвердило клиническое, символическое и политическое измерение искусства: открывая пространство изобретения, оно позволяет не только дарить заботу, но и вписывать субъекта в историю и неотчужденное тело.
Post #182
40
