Батхан-сарай

Выбирать тебя – год за годом и вдох за вдохом.
Выбирать, когда страшно и безнадежно, темно и плохо.
Когда в каждом ребре по бесу и он вопит.
Выбирать, словно я Далила, а ты Давид.
Заливая зрачки, погружаясь в срамную бездну,
Обещая, что когда-нибудь я исчезну,
Стану мушкой плодовой, тенью от фонаря,
Бесконечным пробелом, разрывающим звукоряд.
Выбирать тебя – или прочих, литых, мясистых,
Выбирать словно я Мадонна, ищу басиста.
Выбирать на базаре, среди фруктов и потрохов,
Выбирать словно запах абсолютно моих духов.
Если ты остаешься рядом, я убегаю.
Если ты думаешь «я – та самая» – я другая.
Если ты садовник в Эдеме, то я лоза.
Но у каждой встреченной кошки будут мои глаза.

В мае хочется стать неприметной Мартой.
Не ругаться на самокатчиков и курьеров ядреным матом,
Придумывать очереди в киоски и книжные магазины,
Прыгать с дрезины в заросли ивняка.
Носить на руках будущее – красное и орущее,
Кормить его ломтиками желтой и сочной груши,
Души клубятся вокруг притворяясь солнечной мошкарой,
Прошлое потерялось где-то за Ангарой,
Вмерзло в подножье сопки, в зубах свинец.
Делу венец – царский или терновый.
Хорошая Марта нарезает круги по новой.
Кормит бомжей и пьянчуг, голубей и уток,
Делается прекраснее с каждым утром,
Треплет тряпочку – основа или уток.
Майского воздуха смелый шальной глоток
Отменяет работу клоунской злобной бритвы
Марта встает на мост и становится Маргаритой
И поднимается над высотками, площадями,
Над бракоделами, чинушами и …дями,
Над геленвагенами, трамвайчиками и меринами,
Над призывами жить красиво, любить умеренно.
Небо берет Маргариту, как ангел бабочку,
Тыкает на булавочку… или пардон на лавочку…
Нет – над Кремлем, над звездами и крестами
Мчится ракетой, в синий хрусталь врастает.
Окна хрустят и дрожат по углам писатели –
Все, кто чего-то там обещали, но зря протратили,
Прячут в дурдоме единственного, кто смог
Выслушать Слово, которое было Бог.
Маргарита плюхается на клумбу и делается настурцией,
Ее прототипка возвращается прочь из Турции.
Мое альтер-эго пишет о пиве с гренками,
Шкодит у стойки, сталкивается коленками.
Я выглядываю в окно и считаю – герои и героини
Пишутся на асфальте и ловят в дыни,
Не понимают.
Я тоже не гений места.
Я отказалась от вымысла и протеста.
Не победили – или не ухватили.
Три колокольчика бренькают – тили-тили.
И пока они отзванивают время,
Храня печать,
Я – не могу молчать.

Слу-жительница тихого музея.
Пастушка неуемных ротозеев.
Хранительница вазочек и прялок.
Походка прихотлива, взор неярок.
Оттенок пыли чудится на платье,
Расшитом – что за блажь? – старинной гладью.
Кудряшки чуть заметно пахнут дымом…
Такие не бывают молодыми.
Живут себе в домишках, топят печи,
Набрасывают кружево на плечи.
Едят как птички, пьют чаек с душицей,
Развешивают тряпочки сушиться.
И берегут. Хранят. Благоговеют.
Лелеют за стеклом свои трофеи –
Обрывки пожелтелых биографий,
Щербинку на брильянтовом аграфе,
Китайский веер, патефонный голос,
Костей безвестных низменную голость…
Слу-жительница молится на Брема,
Намазывает пальчики кольдкремом.
Ведет экскурсию как Моисей – евреев,
И не стареет. Правда не стареет.
В полночный час вы к ней в окно взгляните –
Сидит себе, разматывая нити.
Коптит свеча и наползает мгла.
Дотянет…
Нет.
Опять оборвала.

...Не человек – сплошная суета...
(С) Сергей Ивкин

Непальские навынос аладдины 
В репьях и глине, царственно пестры.
Ловлю ночной привет луны-сестры,
Плюю с бортов прекрасной баркентины.

Такую дуру выгонят с картины,
Не станут жечь - недешевы костры.
Стихи остры, но истины стары.
Полны уста античной паутины.

По сценкам и подмосткам мельтеша,
Иду туда, где слово все решает,
Но путаюсь в потерянных путях...

О, парадокс! - у бабы есть душа.
Она вопит, как будто мир рожает,
Но снова получается дитя.

Сняв с деревьев снежные погоны, 
Южный ветер бродит по гряде.
Набухают горные пионы,
Жахнут алым - стоит поглядеть.

Тянет дымом. Просится на волю
Жеребенок, пегий дуралей.
Зеленеет брошенное поле -
Сколько их сейчас таких полей?

Море жмется к сонному вулкану,
Прячется за каменной стеной.
Чудятся в тумане дельтапланы.
Чудятся огни земли иной.

Леденеют струи Ахерона,
Растворяясь в водах родника.
Тихо тает горная корона,
Тихо розовеют облака.

Старенький "Секрет" готовят к рейсу,
Бдит на пирсе кот береговой...
Повезло однажды отогреться
У лампады сердца твоего.

Девочки смеются "я расту".
Женщины теряют красоту.
Отгорев, отплакав, обмелев
Женщины склоняются к земле.
Пятна, складки... Низменный рельеф
Покрывает лица королев.
Вянет локон, выцветает медь -
Не закрасить осень, не посметь.
Сеть следов сомнений и потерь,
Убежавший кофе на плите,
Плач младенца,  школьный коридор,
Верный выбор, невозвратный долг.
Счастье - на разрыв, на ход ноги.
Елки золотые огоньки...
Женщины стареют не спеша.
Никнет тело.
Полнится душа.

Ялтинский санаторий
Татьяна Ларина, усталый терапевт, прописывает сон пенсионеру.
В столовой пахнет новенький обед, вороний гомон действует на нервы.
Садовник Гамлет подстригает тис. Офелия резвится под омелой.
Весь мир театр, но кто-то в нем статист, а кто-то для статиста слишком мелок…
Записывает доктор А.П.Ч. потом идет по набережной с тростью.
Усталый ангел дремлет на плече, зевая с человеческого роста.
Вишневый сад укутан в снегопад. На сцене – трагифарс из жизни белок.
Тарас бы рад отплясывать гопак, но что-то в королевстве накипело
И Коля топит книжками камин. Слова сопротивляются горенью.
Закат сегодня – иней и кармин. Пустеет парк по щучьему веленью.
Готовят в санатории дискач. Слепой скрипач прикинулся диджеем.
В бассейне тихо тонет Танин мяч. Все шерри-бренди, правда, милый Женя?
У Ленского на шее грубый шрам. Он выжил, но остался стихотворцем.
Пенсионер идет в казенный храм – посетовать на сны и скудость порций.
Татьяна Ларина заходит в душ Шарко, смывает депрессивную угрозу.
У Ленского в руках мадам Клико и новенькая ялтинская роза,
Он клеится к Офелии, но та предпочитает Билли-рокабилли.
И тает нота – явственно не та. И никого пока что не убили.
Спугнул ворон настырный глупый дрон. Лежит теперь на парковой дорожке.
И пялится прислуга из окон. И зло шипят разбуженные кошки.
Музей княгини щелкает дверьми. Бродяга возвращается из Трои…
Плечом к плечу с усталыми людьми живут литературные герои.

Наматывая ноты немоты
На колесо немыслимой сансары,
Я выбираю желтые цветы,
Большие многолюдные базары
И первый Рим – второму не бывать,
Недаром пал костьми Константинополь.
Столетний юмор верно грубоват.
Точнее гробоват. Географ пропил
Не только глобус, но и шар земной –
Висит теперь, прекрасно невесомый.
Отсверкивает в чаше ледяной
Массандра золотая или сома?
Калейдоскоп сомнений и страстей
Сплошной центон предсказанных событий.
О чем сегодня зяблик просвистел?
Кого сослали в эрмитажный Питер?
Кто заслужил покой, кто Рагнарек?...
Весы трепещут, грех уравновесив.
У Греки на руке висит хорек.
Чужой мужик в своей постели бесит.
Центон цитатой гонит голый ямб.
Летит строка над пропастью в пшенице.
Десятый сон одной из всех Татьян…
Я вижу свет
В окошке
Психбольницы.

Дети Эрин - ура!

Книга выйдет к июню. И она будет прекрасной и совершенно фейерической. Твердая обложка, шикарно задизайненная Енотом, волшебные иллюстрации от Наталья Заварзина. И конечно же 146 страниц отменнейших ирландских баллад, волшебных стихов и чудесных историй - про Короля Ирландии, про Кат Ши, про крымского ангела, про Короля Ящериц, про Зеру и ее яблочки, про Махарани, про простого парня Серегу... Да вы и сами читали (может не все :)

Цена по предзаказу у Ники Б. - 700р, потому что с автографом и я сама понесу на почту :) На сайте издательства - чуть дешевле. В магазинах - сильно дороже.

Поехали! Авоткому, товарищи-господа? Пишем в личку, почтовые расходы оплачиваем по выходу книги или самовывозим ее с фестивалей и личных встреч.

Весне все равно, кто в аду, кто в больнице,
Кто спит и не снится, кто вырвал страницу,
Кто в Ницце, кто в Омске, кто в Биробиджане,
Кого потрошили тупыми ножами,
Кто лег, кто родился, кто больше не встанет,
Кто пишет в ночи о прекрасном Тристане…
Да будь ты хоть кошкой, хоть веткой, хоть птицей –
Весна не замедлит тобой обратиться.
Хлестнет беспокоем, разбудит, разладит,
Закроет в шестой неизбежной палате,
Забросит в окоп – там осот прорастает,
И снег на лице у камрада не тает,
И носится сдуру ничейная псина
И рвется снарядом небес парусина…
Весна размывает дороги и язвы,
И учит: не надо, не надо бояться!
Все ляжем, все встанем, все снова созреем,
Поскачем по веткам, по норам, по реям…
Сегодня – все можно, все вообразимо,
В осколках пруда, в перекличке гусиной.
Пушистится верба, возносится вера,
Сосульки дрожат и смеются от ветра.
Весна на трубе выбивает стакатто.
Все будет впервые.
Все было когда-то.
Рассыплются горы, расплещутся реки.
Лишь слово любви не исчезнет вовеки.

…С ней погиб имен набор: Джек, Пафнутий, Бренабор, Арделяр, Уродонал, Сатанатам-адмирал, Мухомор-Поган-Паша, Точка, и ша!...
(с) Кондуит и Швамбрания. Л.Кассиль

Этого не бывает – вести в атаку, биться, стрелять и падать в пятнадцать лет.
Выдумки, враки, зря извели бумагу. Будет теперь в дачном камине тлеть.
Девочка поселилась одна на вилле? Мальчик играет с чокнутым мужиком?
Ваши писатели – графоманы и педофилы, в щелки небось подсматривали тайком.
Ваши индейцы – изверги и убийцы. Шлеп – и на лоб клеймо 18+
Бедные жертвы древних как мир амбиций. Скоро ИИ сделает вам аншлюс.
Сказки закончатся вместе с проклятой пылью ветхих, ненужных, забытых библиотек.
Надо читать по-русски – пошли, купили, славно потратились эти, и те и те.
Ах, как играют новенькие гаджеты. Живо примерим шмотки – и на курорт.
Просто, понятно – ни палача, ни жертвы. Честное слово нынче уже не торт.
Детям, пардон, не нужно ходить в атаку, плакать над тушей старого вожака.
Детям вообще, знаете, вредно плакать. Щелк – и улыбка. Щелк – и пока-пока.
Книжка – три слова на три дорогих картинки. И никаких авторов-аватар.
Чучело? Златовласка? Собака Динго? С нашего лайнера сброшены за борта.
…Я вызываю всадников. На окошке восемь кавалеристов и командир.
Кот примеряет новенькие сапожки. Рыцарь проснулся и к мельнице укатил.
Мой гарнизон – Питер и Пеппилотта, Пуговка, Рыжик, Зоя, Васек, Тимур.
И пока я помню хоть имя из переплета, мой гарнизон не порушат и не возьмут.

Молишься. Перебираешь четки часов, минут.
Вспоминаешь, где видел небо, где шел ко дну,
Где грешил как дышал, было сладко до тошноты,
Где курил в окошко, полное пустоты.
Все скоты земные сбиваются прочь с тропы,
Всех мотает так, что не справится следопыт,
Не прочтет маршрута подъездов, газонов, трасс,
Перепутает можжевельник и лемонграсс…
Молишься. Тонешь в море чужих обид,
Стыд постыден, глоток раскаянья ядовит,
Обжигает толченым мелким стеклом гортань,
Ну чего еще наболтал?
Зло завидовал, руки прятал в чужой карман,
Красил карму в четыре слоя, да задарма.
Изучал на иконе пиктографию кракелюр.
Продавал себя по десятке и по рублю…
Молишься. Просишь чистой святой воды.
Просишь – ни крошки, ни яблочка за труды.
Просишь – пусть будут дети умней меня,
Пусть счастливее будут, себя храня.
Ну а мне, дурному, положен хреновый шиш...
Впрочем, все будет, Боже, как ты решишь.

Кошка ценнее трех дойных коров
Ирландский закон гласит.
Она заслужила и стол и кров
И благо небесных сил.
Крестьянину кошка ловит мышей,
И сторожит зерно.
Крестьянке – тетешкает малышей,
Мурлыкает перед сном.
У кошки Фолум был белый хвост
И розовый нежный нос.
Она хватала и крыс, и ос,
Дразнила ленивых коз.
Каталась на тачке и на метле,
Когтила углы лачуг,
Любила сливки и спать в тепле,
И Грайре О’Ши – чуть-чуть.
От Грайре шарахались зеркала,
Пощады, увы, моля.
Когда-то в прошлом она была
Возлюбленной короля.
В холмах плясала, кружась как тень,
От башенок до ворот,
Рожала песни взамен детей…
Но время свое берет.
У старой Грайре лишь хлеб да сыр
Да вереск взамен перин.
Да кошка Фолум растит усы
Да свеча на окне горит
Да блестит на пальце кольцо Идунн,
Подарок прекрасных лет.
Продать – и хватит ей на еду,
На платье и теплый плед…
Продать и забыть, как король играл
На арфе в ночном лесу,
Продать и забыть, как любимой звал,
Пока хранила красу.
Ах, сказка лишь грезится старичью…
В один из июньских дней
Грайре пошла за водой к ручью,
Кошка Фолум за ней.
От усталости старые ноги свело,
Кости налились свинцом,
Оступилась Грайре, и как назло
С пальца сорвалось кольцо.
Красавица ши, что в ручье жила,
Его подхватила – ой,
Смотрите-ка что вода принесла,
Король теперь будет мой!
Сошью себе платье из тростника,
Звезды в кудри вплету,
Король в меня влюбится, а пока…
Фолум явилась тут.
И когти, и зубы, и грозный рык:
А ну кольцо отдавай!
Красавица ши побледнела вмиг,
Заслышав эти слова.
Швырнула колечко сороке шальной,
И та полетела прочь,
Фолум за птицей по чаще лесной
Бежала целую ночь.
Сорока кольцо уронила в Бойн,
Его сожрала форель.
Фолум бесстрашно ринулась в бой,
Когтями вцепилась в цель.
И к старой Грайре приволокла
Рыбину фунтов в пять.
Старуха рыбу за хвост взяла
И начала пластать.
Достала колечко, сварила обед,
И Фолум поесть дала.
Наутро проснулась – морщинок нет,
Вот это, братцы, дела.
Стройна, белокура, в глазищах – синь
Всех ирландских небес…
Явился вмиг венценосный сид,
Принес прекрасную весть:
- Родная Грайре, пустует трон,
И арфа в ночи скорбит…
Метлой О’Ши прогнала его вон –
Не нужно твоей любви.
Пошла и вышла за кузнеца –
Может он некрасив,
Но с ней останется до конца,
Не то что лукавый сид,
Супруги на Библии поклялись,
И зажили дай-боже.
Пушистая Фолум ловила крыс
И нянчила малышей.
Мурчала ночами, сказки плела,
Хранила родной очаг,
От чумы, норманов, ночного зла
И нездешних холодных чар.
Кольцо Идунн досталось воде,
Сверкает теперь на дне,
Мечтает, вдруг дева рискнет надеть,
Нашарив среди камней,
Отправится в Холм с королем плясать,
Украсит серые дни.
Кому положены чудеса,
Тому не уйти от них.

Смерть стучится в окошко – ну что, пора?
Выбирай, от рака или от топора?
Под трамвай, под пулю, под грязный нож,
Под коварную злую ложь.
Посмотри на себя, морщинки пересчитай,
Ты изношен как тапок, прежнему не чета,
Ты в постели унылый плюшевый гамадрил,
Разве Бог такого тебя творил?
Выдыхай, чудила, полголоса до конца.
Бесполезно звать маму, просить отца.
Просто ляг и поверь – все закончится в этот миг,
Так же быстро, как ты возник…
Ты возникаешь игрушкой «уйди-уйди»,
Ты живой от молитвы до крестика на груди.
У тебя есть печка, библиотечка и «Фендер» с одной струной,
Ты встаешь в полшестого в будни и в выходной.
Ты сажаешь вишни, воспитываешь щенка,
Ты умеешь читать руками – ладонь, щека…
Неуемное сердце не ходит по паспортам,
Вот ты здесь, ну а смерть безусловно там.
И пока под рубашкой мотор гудит,
Ей – хоть тресни - не победить.

Король Ирландии Конмаэл
Был солнцем ночным клеймен
Король Ирландии Конмаэл
Собрал сто десять знамен.
Король Ирландии Конмаэл
Сказал: я долго терпел,
Но сиды портят и хлеб, и хмель
И уводят наших детей.
Сожжем их башни, сожжем мосты,
Изгоним мужей и жен,
А кто откажется уходить,
Железом будет сражен.
По вереску войско два дня брело,
Не зная, куда смотреть.
Храпели кони, чувствуя зло,
И огонь не хотел гореть.
На третий день вышли на Красный луг,
И видят – дымят костры,
На земле под охраной незримых слуг
Валом лежат дары.
Сапфиры, жемчуг, меха, парча,
Кубки в каплях росы,
Четыре бронзовых злых меча
И арфа дивной красы.
Король Конмаэл добычу забрал
И вернулся в холодный дом.
Поставил он арфу из серебра
В тронном зале своём.
Играл на ней трезвый и вполпьяна,
И ночью, и поутру.
Но как ни трудился – лишь тишина
Струилась водой со струн.
Король Конмаэл объявил указ:
Воля моя тверда.
Тому, кто на арфе сыграет, тотчас
Полкоролевства отдам.
Увяла осень, прошел Имболк,
Зима сменилась весной.
Король на арфу смотреть не мог,
Немую как зверь лесной.
Из Ульстера летом пришел филид
Мудрый Ниал Киннхайт.
В тронную залу его привели,
Туда, где король вздыхал.
Ниал тронул струны и зашептал
О ручьях, что бегут к реке,
О синих сойках меж серых скал,
О могучем красном быке,
О прекрасной Махе кудри-до-пят,
О глупом муже ее.
О том, как эльфы в Холмах скорбят,
И скрипка с башни поет…
Раздался арфы хрустальный смех,
Ушла из-под ног земля.
Приходит пора отвечать за всех
Даже для короля.
Проклятье тебя не убьет, нет-нет,
Силу не заберет,
Ирландский народ не узнает бед,
И никто не умрет.
Проклятье сидов – не печь, не сеть,
Не топор палача.
В Ирландии песни не будут петь,
Струны не зазвучат.
Король Конмаэл схватился за меч,
Глянул – а зал пустой.
Лишь рыжий котище – усы до плеч –
Занял его престол.
Мяукнул наглый – и след простыл.
И арфа исчезла вмиг.
Король Конмаэл ушел в монастырь –
Глупый тщеславный старик.
И пока проклятый король был жив,
Над страной тишина цвела.
Семь лет не звучало ни рилов ни джиг,
Ни старинных баллад.
…Слышишь, веселые струны поют,
О сладкой июльской росе.
О птицах, что будут лететь на юг,
О зеленой ленте в косе.
О костре, что год до конца не гас,
Согревая небесный свод.
О мудром Ниале-Кошачий глаз
И верной арфе его.

Быть водилой – судьба не для слабых:
Фуры-дуры, поземка, метель,
Путевые случайные бабы,
Нежилой придорожный мотель.
Ни квартиры, ни дачи, ни псины,
Ни друзей, ни детей, ни жены.
Просто небом его просквозило,
Просто он не вернулся с войны...
"Опустился" - вздыхали соседки.
"По бедняге рыдает дурдом".
У ларька бомж стрелял сигаретки
И мусолил надорванным ртом.
Ковылял, как подбитый галчонок,
Трясся, перхал и пачкал штаны,
С полглотка надирался до черта.
Просто он не вернулся с войны...
На суде не вникали в детали –
Шел, увидел, ударил с локтя.
Всех, простите, мигранты достали.
Все страну обустроить хотят.
Ну подумаешь – двое с ножами,
Но зачем же об угол стены?
Нет, бандиты ему не мешали –
Просто он не вернулся с войны.
С приднестровской, афганской, чеченской,
Мировой без порядковых дат.
Дрался насмерть, угрюмо и честно,
Поступал как хороший солдат.
Не носил боевые награды –
На гражданке они не нужны.
Улыбался: простите, ребята -
Я еще не вернулся с войны.

Выли волки, тучи к Волге убегали,
Шла Орда волной приливной, шла на Галич.
Сабли скалились, сердца тяжелели,
На татар глядели хмуро злые ели.
Гнали пленных по грязи леденелой,
Умирая, старики смотрели в небо.
Русских бросили князья на расправу –
За холопа не имать честь и славу,
Не отмоешь грех Матренам да Аленам.
То ли дело в бой лететь в плаще червленом,
Золоченый меч достать, бить с оттяжкой.
По морозу воевать очень тяжко.
Мы дружину сбережем за стенами,
С нами княжие полки, жены с нами,
Устоим от Рождества до половодья…
А кого ведут по снегу – пусть уводят.
На Крещенье сыплет Бог в колодцы звезды.
Был ослушник отродясь Федор Пестрый:
Кликнул ратников, братву – эй, доколе,
Мрет зазря крещеный люд в чистом поле,
Черны вороны клюют наши раны,
Девок за косы ведут басурманы.
Поднимайся, кто не трус, сабли в ножны,
За стенами усидеть невозможно!
Эх, не взяли ни вина, ни хлебной корки,
Да сорвались кто в чем был, к маме Волге.
Там, где сытая Орда шкуры делит,
Да икает толстый хан от безделья.
Девки русские ему, вишь, не пляшут,
Только кроют в душу-мать, или плачут.
Льется реченькой арак, меркнут очи.
Ночь легла на клятый стан шкурой волчьей.
В чаще ухает сова, филин вторит,
Ражий ратник-богатырь тропы торит,
Федор Пестрый взял топор – с Богом, братцы,
За родимый за народ стоит драться.
Лучше воля чем полон, не до славы,
Забираем всех, кто жив – битых, слабых…
Ох, и грянуло тогда бранно дело,
Били сулицы внахлест, сабли пели,
Расцветали на снегу алы маки,
Разбегались по лесам аргамаки,
И добычу, и шатры побросали,
Удирал вприпрыжку хан, да с мурзами.
И плясали девки – косы по ветру,
И молились старики за победу…
Сколько лет прошло с тех пор – и не скажешь,
Не осталось от домов даже сажи,
Не осталось от девиц даже прясла,
Лишь в колодезе звезда не погасла.
Да бессмертники цветут на погосте.
Да в часовне тихо спит Федор Пестрый.
Если вновь придут враги черной лавой,
Встанет витязь за народ православный.

Карманный Крым.
Орехи задарма.
Рыбацкой лодки мокрая корма.
Берешь и тащишь сеть…
Неуловим
Соленый запах брошенной любви.
Крадутся крабы,
Сыплется песок,
Волна стирает кривенький мысок,
К ногам выносит серый халцедон.
На дальней колокольне – дин-дин-дон…
Армянский храм стал тенью у скалы,
Усталый зимний плющ обвил стволы.
Дубы попарно стерегут родник.
Любой ловец людей давно бы вник,
Но ты рыбак – важны кефаль, хамса.
И талисман – татарская хамса,
И полумесяц в бухте отражён,
И шум воды важней всех сладких жен.
Горячий чай, костер на берегу…
Смотри, как тучи в Турцию бегут,
Пои русалку, пой на брудершафт,
Пока часы отчаянно спешат.