Дневник рядового любителя чтения

Прочитал (еще 2 июня) роман-мениппею "Якутия" Егора Радова – безжалостную и уморительно смешную сатиру на националистические движения и центробежные тенденции в предраспадном Советском Союзе; идейному стороннику суверенной проамериканской Якутии, якутянину Софрону Жукаускасу по заданию сепаратистской организации приходится отправиться в путешествие по якутской земле для восстановления цепочки тайных агентов, поддерживающих связь с Вашингтоном – и в какие только нелепые приключения он не попадет из-за всеобщего хаоса конца 80-х.

Гениальная книга, я в полнейшем восторге! Если в вашей жизни есть время всего на одну книгу, вышедшую в России в 90-х, пожалуйста, прочтите "Якутию". Даже если она вам ужасно не понравится, вы познакомитесь с воплощенным идеалом российских 90-х в литературе – трудно представить текст российско-девяностее. Радов едко и горячо посмеялся над всеми составляющими развала СССР, собрав в одной книге полный набор вариантов отношения людей и политиков к перспективе суверенизации их малой родины, а также последствий утраты центром контроля над периферией. Якутия как место действия выбрана и логически, из-за отдаленности от Москвы и необъятных размеров, и юмористически, из-за крайне низкой заселенности, несмотря на которую Якутская АССР превращается в поле ожесточенной борьбы множества политических и националистических группировок.

Радов начинает с деконструкции национального мифа о величии и превосходстве одного народа над всеми другими, что лежит в основе всякого националистического учения: первые страницы "Якутии" – это череда все более абсурдных фраз о том, как прекрасна якутская земля и каких могучих людей она порождает. Автор показывает, что в мифе нет не то что логики, но и какой-либо связности, это просто ворох слов со значением "мы молодцы", которые можно комбинировать в предложения в любом порядке. В середине книги он еще раз вернется к осмеянию фундамента национализма, когда будет представлен эвенкский миф ровно с теми же словами, что якутский, только еще более нелепый.

Националисты, как становится ясно по путешествию Жукаускаса, состоят из двух категорий: безумные фанатики, почему-то решившие, что вся условная Якутия должна принадлежать только их народу, и политиканы, манипулирующие фанатиками ради собственной выгоды. Жукаускас и сам фанатик – будучи явно прибалтом, он считает себя якутским патриотом, якутянином, на все готовым ради независимости Якутии и ее союза с США. Но едва он покидает относительно цивилизованную часть Якутской АССР, как оказывается на войне всех против всех, где для собственно якутов он такой же чужак и враг, как эвенки, эвены, тунгусы и луораветланы. Конечно же, самая непримиримая вражда идет между эвенками и эвенами: хоть и разница в названиях родственных народов всего в одну букву, именно друг друга они не считают за людей.

Роман разгоняется постепенно, от дурманной медитации в снежной пустыне через визит в богатый, погрязший в капиталистических удовольствиях Мирный к погоням, перестрелкам, дракам и боестолкновениям на юге вплоть до сброса ядерной бомбы на случайный якутский город. Жукаускаса помотает по всей территории Якутии, в процессе он выяснит, что его сепаратистское руководство пудрило мозги своим членам, причем ему, патриоту-якутянину, в первую очередь. Безумие происходящих вокруг событий будет нарастать одновременно с их смехотворностью, хотя, конечно, речь о чернейшем из всех сортов черного юмора, поскольку людей ради националистических лозунгов и политиканских планид будет погибать все больше и больше.

В финале произойдет своеобразная смычка со "Змеесосом": дойдя в поисках агентов до точки безвременья, где даже не слышали о распаде СССР, утратив все якутянские идеалы и обнаружив изначальную бессмысленность его миссии, Софрон Жукаускас откроет истину о погибающей советской реальности и единственный во всей Якутии сможет покинуть ее, в то время как все прочие – националисты, сепаратисты, боевики и мошенники – останутся внутри и распадутся вместе с государством.

Потому что единственный способ выжить в крушении больших нарративов – выйти за их пределы.

Прочитал метамодернистский триллер Running Dog Дона Делилло – историю борьбы нескольких ценителей эротики, включая сенатора, главу тайной структуры глубинного государства и порнокороля, за обладание единственным экземпляром любительского порнофильма, снятого в бункере фюрера в апреле 1945 года. Никто не знает, что на пленке на самом деле, потому что за 30 лет никто не доставал ее из коробки, но все очень хотят ее заполучить, предвкушая обладание самым пикантным историческим документом XX века.

Великолепная книга, я в восторге! Если у вас есть время всего на один текст Дона Делилло 1970-х, читайте Running Dog, поскольку роман содержит не только концентрат критических идей автора об n-модернистском обществе США, но и бодрый сюжет об интригах власть имущих вокруг нацистского хоум-видео. Триллерная рамка, разумеется, распадается ближе к финалу (стороны теряют интерес к загадочной пленке, главные герои разбредаются в разные стороны вместо того, чтобы сходиться в финальной схватке), поскольку Делилло все-таки заинтересован в анализе социальный категорий, а не в соблюдении литературных нормативов, тем не менее в книге есть и погони, и драки, и похищения, и проникновение в запретную зону, и прочие приемы саспенса и экшна.

В шестом романе автор обращается к дихотомии "личное-общественное" в двух изводах. Более очевидный извод – "интимное-политическое", воплощенный в самом макгаффине и состязании за право им обладать. Никого из участников борьбы за фильм не интересует ни содержание кинопленки, ни качество съемки, лишь бы там в самом деле был Адольф Гитлер без штанов – ценность объекту придает только его политическая составляющая. Точно так же никого не волнует, что у заинтересовавшегося фильмом сенатора есть коллекция эротических предметов искусства: одна из двух главных героев книги, журналистка Молл Роббинс даже проникает в тайное хранилище с сенаторской порнухой, но глава журнала Running Dog отвергает материал о грязном белье конгрессмена как несущественный – читателю нужны политические, а не интимные тайны истеблишмента.

Более тонкому изводу – "самостоятельность-подчинение" посвящена линия Глена Селви, сотрудника спецслужб, двойного агента, работающего на сенатора-эротомана и собирающего на него компромат (в который, разумеется, не входит эротическая коллекция, потому что никому до нее нет дела). На фоне невезучей, но по-настоящему независимой Молл Роббинс, находящей в себе силы даже на то, чтобы отшить одного из самых влиятельных людей из дипстейта, разворачивается трагедия профессионального винтика государственной машины, прошедшего самый строгий отбор и получившего лучшие оценки руководства – но все это только для того, чтобы быть списанным в утиль даже не из-за какой-то провинности, а просто на всякий случай. При всех талантах он не находит в себе силы вырваться из системы и сам добровольно идет на никому не нужную смерть.

Как и в Ratner's Star, Делилло не оставляет читателя без раскрытия главной сюжетной интриги. Фильм все-таки будет просмотрен двумя второстепенными персонажами и отвергнут как ничего не стоящий, поскольку все, что не имеет не только политической, но и интимной ценности, в США 70-х попросту некому продавать, разве что сдать в музей. Однако его все равно похитят, поскольку легенда о порнофильме с фюрером приобрела такую популярность в криминальном и государственном подполье, что не посмотревшие пленку еще долго будут вырывать ее друг у друга из рук, а посмотревшие – с удовольствием отдавать или продавать ее другим. В процессе будут тратиться огромные деньги, рушиться карьеры, гибнуть люди, но все это лишь потому, что таково накаленное жаждой сенсаций устройство n-модернистского общества.

Лишь единицы в этом обществе могут задаться вопросом, почему вообще кому-то может быть интересна видеозапись интимной жизни злодейской исторической фигуры? Она ведь на 100% не будет ни возбуждающей, ни эстетичной. У подавляющего большинства такой вопрос даже не встанет: политическая сенсационность превыше всего, сколь бы бессодержательным ни было само событие.

Воодушевленный успешностью опыта чтения по годовому плану, накидываю сейчас черновик плана на следующий год. Пока примерно так:

Январь – месяц Русской базы, читаю не охваченные мастриды: "Анна Каренина" Толстого, "Братья Карамазовы" Достоевского, "Обломов" Гончарова, "Рудин" и "Накануне" Тургенева, "Петербургские повести" Гоголя, что-то еще.

Февраль-апрель – квартал Отцов, читаю любимых n-модернистов: Shadow Ticket Пинчона, A Frolic of His Own Гэддиса, Middle C Гэсса, A Theological Position Кувера, Underworld Делилло, In the Future Perfect и Eclipse Fever Абиша, Sabbatical и Tidewater Tales Барта, Come Back, Dr. Caligari, Unspeakable Practices, Unnatural Acts, Guilty Pleasures, City Life, Sadness Бартелми, The Twofold Vibrations и Smiles on Washington Square Федермана, Out и 98.6 Сукеника, Saw и Moving Parts Каца, The Letter Left to Me Макэлроя, на что-то еще трех месяцев вряд ли хватит.

Май – месяц Английской базы, читают англоязычные мастриды: "Моби Дик" Мелвилла, "Послы" и "Поворот винта" Джеймса, "Сердце тьмы" Конрада, "Дублинцы" Джойса, "Автобиография Алис Б. Токлас" Стайн, что-то из раннего Фолкнера, что-то из Вирджинии Вулф, что-то еще.

Июнь-август – Царское лето, читаю русскую литературу до 1917 года, разброс большой, от "Жития протопопа Аввакума" до "Котика Летаева" Белого (так как повесть написана в 1915 году). Обязательно будут Комаров, Нарежный, Булгарин, Лажечников, Вельтман; дочитаю романы Тургенева, Гончарова и Достоевского, прочту сколько-то романов Лескова, "Огненный ангел" Брюсова, "Тяжелые сны" Сологуба, что-то еще.

Сентябрь – месяц Немецкой базы: "Замок" и "Процесс" Кафки, "Перрудья" Янна, "Будденброки" Манна, "Жестяной барабан" Грасса, "Грубиянские годы" Жан-Пауля, весь Бруно Шульц и совсем небазовый роман "Три прыжка Ван-Луня" Деблина, что-то еще.

Октябрь-Декабрь – Квартал Новых Имен, читаю на английском ранее не читанных авторов: 27th City Франзена, Miss McIntosh, My Darling Янг, The Instructions Левина, Witz Коэна, The Gold Bug Variations Пауэрса, Mulligan Stew Соррентино, Take Five Мано, You Bright and Risen Angels Воллманна, TheMystery.doc МакИнтоша, *** Бродски, The Franchiser Элкина, что-то еще.

К сожалению, в план совсем не уместилась милая сердцу научная фантастика, не влезли французская и венгерская литературы, которые тоже давно хочу, но вот эти большие группы книг хочется больше всего. Составление планов позволяет очень четко увидеть подлинную картину хотелок в таком небыстром деле, как чтение художественной литературы: какие-то интересы откладываются на годы, а какие-то и вовсе вычеркиваются, потому что на все просто не хватит жизни (а ведь и перечитывать тоже хочется).

Прочитал метамодернистский роман Players Дона Делилло – историю о молодых супругах Лайле и Пэмми, которые не знают, чем бы еще заняться в Нью-Йорке, и от нечего делать пускаются в те тяжкие, которые им подкидывает судьба; и если Пэм просто соблазняет сожителя коллеги, то Лайл связывается с террористической группировкой, готовящей атаку на Башни-близнецы.

Хорошая книга, но меня оставила полностью безразличным. После безудержной интеллектуальности Ratner's Star автор вернулся к коротким концептуальным историям, критикующим n-модернистское состояние американского общества, и в Players выдал свой наиболее эмоционально сухой текст 70-х, несмотря на обилие эмоций у персонажей, заводящих самих себя в сложные жизненные ситуации. Это полностью оправдано сюжетом об "игроках", то есть людях, относящихся к собственной жизни и к происходящим вокруг событиям как к игре. Выбирая в качестве главных героев вполне обычную нью-йоркскую пару – он работает на бирже, она перекладывает бумаги в НКО – Делилло показывает, что болезнь "игрушечности" характерна для всех белых воротничков. Работники "умственного труда" имеют дело только со знаковыми системами и не контактируют с предметной реальностью, из-за чего развивается дереализация и окружающий мир кажется им просто еще одной телепередачей.

В том безопасном мире развитого капитализма, где обитают дереализованные "игроки", единственной дверью в действительность остается смерть. Лайл в начале романа становится свидетелем смерти знакомого биржевика от руки террориста; Пэм в финале узнает о страшном самоубийстве нового любовника. Но для "игроков" степень отстранения от мира такова, что чужая смерть для них – только возможность освежить игру в жизнь, вывести ее на новый уровень. Поэтому Лайл, просто ради острых ощущений, знакомится с подпольной группой, связанной с организацией терактов в Европе, выясняет, что убитый биржевик должен был участвовать в подрыве одной из Башен-близнецов, и предлагает взамен себя. Он получает много удовольствия от риска, таинственности, слежки федералов, но до самого конца книги для него это остается только новым хобби, а провал террористических планов воспринимается как угроза возвращения к скучным рабочим будням.

Террористы и федералы относятся к Лайлу соответствующе, однако Делилло показывает, что и сами они несерьезны и дереализованы примерно так же, как и утомленные обыденностью менеджеры. Об этом говорит и легкость, с которой террористы принимают случайного человека, не заботясь о проверке его бэкграунда, и почти полной отсутствие конспирации, и бардак в организации преступлений, и отсутствие толкового финансирования, и безыдейность, и, главное, безуспешные попытки хоть что-нибудь взорвать. Федералы, со своей стороны, не могут никого поймать, при том что преступники чуть ли не сами идут к ним в руки. И те, и другие занимаются изображением бурной деятельности с нулевой суммой, то есть тоже относятся к категории "игроков". Время от времени кто-то погибает, но это всегда результат случайного стечения обстоятельств при обращении с оружием и взрывчаткой.

Пэмми играет на более приземленном уровне (и это в буквальном смысле, потому что ее ключевая сцена – соблазнение не интересующегося женщинами персонажа на лугу), но столь же отстраненно, как и ее муж. Она не задумывается о последствиях и о чувствах любовника, для нее это просто еще один секс на стороне, перцу в который добавляет сложность задачи уложить мужика в (травяную) постель. Когда же несчастный кончает с собой посреди мусорного полигона, это, конечно, шокирует Пэм, но не настолько, чтобы излечить от игры в жизнь: она скорей возвращается домой и избавляется от стресса, ощущая, что дереализация в ее разуме только нарастает.

Это довольно холодный интеллектуальный текст, послания которого ясно считываются из образов персонажей и поворотов сюжета, но как-то совсем не трогают душу, особенно после приключений Билли Твиллига в Ratner's Star и злоключений Гэри Харкнесса в End Zone.

Прочитал (еще 27 ноября) нововолновый научно-фантастический роман Ratner's Star Дона Делилло – сатиру на систему научных исследований, в которой 14-летнего математического гения Билли Твиллига, обладателя первой Нобелевской премии по математике, заставляют работать в гигантском международном научном центре сначала над расшифровкой сигнала, пришедшего со звезды Ратнера, а затем над созданием универсального языка.

Великолепная книга, я в восторге! Интерес Делилло к науке и научной фантастике, проглядывавший в предыдущих романах, закономерно привел его после историй о телевидении, спорте и рок-музыки к истории об ученых и о том, как их работа выглядит со стороны. В научном центре, куда вместе с Билли Твиллигом свозят лучших (и безумнейших) ученых со всего мира, царит настоящий хаос. В нем так много людей и мероприятий, что для научных исследований не остается ресурсов. В разгадку космического сигнала вложены огромные деньги, центр создан по последнему слову техники, в распоряжении участников проекта мощнейшие компьютеры, но работа абсолютно дезорганизована и ее продуктом становится то, что так ненавидит автор – информационный шум.

Не секрет, что Делилло построил Ratner's Star как отражение "Алисы в Стране чудес" и "Алисы в Зазеркалье". Всю первую часть Билли Твиллиг не может найти логики в происходящих событиях: взрослые посылают его на бесполезные встречи, среди них мало ученых и перебор с менеджерами, предыдущий математик, расшифровывавший сигнал, выкопал нору недалеко от центра и питается червями, другие ученые рассказывают мальчику странные теории, которые нечем верифицировать и не к чему применить, здание научного центра постоянно перестраивается, до своей комнаты Твиллигу приходится добираться буквально по лабиринту. Это весьма увлекательно и весело читать как абсурдное приключение, где невозможно предугадать, в какой еще просак попадет главный герой.

Во второй части учитель Билли забирает мальчика в сверхсекретные пещеры под научным центром, где обеспечено главное условие для движения научной мысли – тишина. В пещерах в почти полной изоляции живет всего несколько человек, пытающихся найти подходы к конструированию языка коммуникации с внеземными цивилизациями. Поскольку выяснилось, что сигнал пришел не от звезды Ратнера, а откуда-то из пространства за ней, расшифровка сигнала утратила смысл: когда неясно, с кем или чем предстоит общаться землянам, понимание послания бесполезно, ведь Земле некому отвечать. Здесь Делилло вовсю разворачивает рассуждения о семантике и семиотике, о научных методах, эпистемологии и эпистемодицее. Наконец-то информационный шум с броуновской беготней десятков персонажей устранены и на страницах книги нашлось место для собственно науки и научной фантастики. Впрочем, и здесь ученые продолжают заниматься посторонними вещами, поскольку тишины нет у них внутри – зато Билли таки расшифровывает сигнал, когда этого уже не требовалось.

Хотя хаотичность первой части и бессюжетность второй части настраивают на ожидание, что книга кончится ничем, поскольку ее цель – высказаться о бардаке в западной науке, зависимой от финансирования правительств и коммерческий компаний, чьи интересы далеки от идеалистического устремления к истине – однако в финале автор сводит всю рассыпанную по эпизодам мозаику воедино. Безумные теории находят практическое применение, исследователям удается установить адресантов космического сигнала и благодаря расшифровке Билли понять, что хотели передать эти загадочные существа землянам XX века. Не сказать, чтобы Земле как-то помогло это слишком поздно обретенное знание, зато читателю приятно, что Дон Делилло не бросил интригу в кусты, а довел до логического конца и раскрыл все сюжетные загадки (особенно мне понравилось объяснение, почему тот математик жил в норе).

Суммарно это замечательная интеллектуальная и комическая книга, явно вдохновленная "Радугой тяготения" Томаса Пинчона. Делилло будто бы осознал, что не обязательно писать как можно проще и короче о сложном, расслабился и произвел роман на максимуме своих молодых писательских сил.

Прочитал (еще 19 ноября) метамодернистский роман Great Jones Street Дона Делилло – историю экзистенциального кризиса рок-музыканта Баки Вандерлика, бросившего группу посреди концертного тура из-за суицидальных мыслей и утраты вдохновения, запершегося в полупустой квартире своей подруги Опель на Грейт Джоунз Стрит и против воли втянутого в борьбу подпольных группировок за обладание новейшим наркотиком, лишающим человека дара речи.

Хорошая книга, но меня оставила скорее безразличным. Автор продолжает исследовать дихотомию "тишина-шум", возвращаясь к проблеме творчества в масскультовую эпоху, только если в Americana главный герой Дэвид Белл – рядовой сотрудник ТВ, рассказывающий в авангардной кинопостановке свою маленькую личную историю, то Баки Вандерлик – Роберт Плант, Джим Моррисон и Оззи Осборн в одном лице, молодая супер-звезда, по песням которого сходит с ума весь мир. Баки не просто раб системы производства информационного шума, он – один из самых мощных генераторов, и чем нойзовее его музыка и бессмысленнее лирика, тем лучше продаются пластинки. Делилло предлагает свою версию, почему в рок-музыке так много ранних смертей: уровень окружающего рок-звезду шума в какой-то момент превышает пределы человеческой прочности и тело погибает от острого дефицита тишины.

Баки сбегает в бессловесные интерьеры квартиры Опель, надеясь жертвой музыкальной карьеры откупиться от молоха индустрии развлечений, но обнаруживает, что его медийный образ обрел независимость: газеты и радио заполняются слухами, что Вандерлика видели то тут, то там, и не только в США, что он умер десятком разных смертей, что он готовит новый альбом, что он попал в тенета секретной организации и так далее. Продюсер и члены группы легко находят его и не оставляют в покое, предлагая разные варианты возвращения на сцену, хотя для главного героя это по-прежнему равноценно смерти. Находят студийные импровизации, которые Баки при всем желании не сможет перевести в концертное исполнение, и придумывают камео-коллаборации (Баки на пять минут появляется на концерте какой-нибудь группы, наводит хайп и исчезает, и так много-много раз в произвольных местах) – лишь бы как-то вернуть генератор шума в шоу-бизнес.

У несмываемой славы обнаруживается еще один недостаток, даже более опасный, чем нежелание публики и коллег смиряться с "отставкой" суперзвезды: оказывается, у Баки Вандерлика есть фанаты в тайных политических и бандитских группировках, и когда у одной из групп встает задача припрятать украденный у федералов синтетический наркотик, груз приносят на Грейт Джоунз Стрит – потому что друг другу полусумасшедшие подпольщики не доверяют, зато любимому музыканту верят больше, чем самим себе. Героя окружает новый шум, производный от старого: теперь он участвует в абсурдных разборках криминалитета, так что избранный им путь недеяния никак не помогает достичь желанной тишины.

В отличие от Americana и End Zone, книга как-то прошла мимо меня, и ни творческие мучения Баки, ни криминальный трагифарс не тронули моего сердца и ума, но не могу не отметить великолепный финал, где герой случайно обнаруживает подлинный корень зла в его жизни и получает возможность окончательно заглушить в себе генератор шума. Бандиты заставляют его принять тот самый макгаффин-наркотик, Баки утрачивает речь, и на этом заканчивается история его борьбы за выход из индустрии развлечений: никому не нужен немой певец. Медийный образ продолжает жить своей жизнью, студийные импровизации будут опубликованы без разрешения автора – шоу-бизнес при необходимости может обойтись без физической оболочки Баки Вандерлика. В обмен главный герой получает драгоценную тишину, которую отныне не может нарушить даже он сам.

Возможно, ради этого вывода и была написана вся Great Jones Street: чтобы изъять себя из информационного шума масскультовой эпохи, нужно заткнуть источник шума в себе самом. Так Дон Делилло подходит извне к творческой позиции позднего Сэмюэла Беккета – к молчанию.

Прочитал (еще 16 ноября) метамодернистский роман End Zone Дона Делилло – историю о старшекласснике, влюбленном в американский футбол, атомную бомбу и жизнерадостную толстуху, а также о самих футбольных соревнованиях, ожиданиях ядерной войны между США и СССР и поиске идентичности в балансе между индивидуальностью и социальным запросом.

Отличная книга, мне очень понравилась. В End Zone Делилло делает героем полную противоположность Дэвида Белла из Americana – неудачливого школьника Гэри Харкнесса, который ненавидит тишину и потому не может жить без игры в американский футбол, где на тренировках тренеры орут на спортсменов, перед играми спортсмены орут друг на друга для боевого настроя, а сама игра – бойня с постоянными травмами. Определившись в дебютном романе с тем, что творческому человеку шум противопоказан, во второй книге автор рассказывает о людях, которым, наоборот, без шума жизнь не мила. И это, конечно, любители спорта.

Будучи игроком по характеру, я очень люблю художественную литературу о спорте, и от End Zone получил удовольствие в первую очередь как от романа об американском футболе. Вторая часть, где подробно живописуется решающая игра сезона, прекрасна чуть более чем полностью, в том числе потому, что написана темным игровым сленгом – автор даже извиняется перед читателями, что дальше не сведущим в этом виде спорта будет мало что понятно. Делилло, конечно, обнажает все странности серьезного спортивного труда среди любителей: люди годами тратят все свои интеллектуальные и физические ресурсы на достижение символических побед с призрачной надеждой, что это поможет им перейти в профессиональный спорт, где за растянутые лодыжки и выбитые пальцы хотя бы будут платить деньги – но делает это в такой юмористической манере, что любо-дорого читать, как мальчишки идут к успеху и сливают сезон.

Во вторую очередь книга интересна размышлениями об угрозе ядерной войны. Гэри Харкнесс зачитывается материалами по ядерному оружию и расчетам масштабов потерь и разрушений, обожает фантазировать ход возможных боевых действий – в финале даже играет с работающим в школе майором Стейли в настольную игру с подробной проработкой сценария потенциальной войны (привет Эсхатону из "Бесконечной шутки" ДФУ!). Но занимается он этим по той же причине, по которой обожает американский футбол – отвращение к тишине. Поэтому, когда Стейли предлагает Гэри после школы записаться в ВС США, герой недолго думая отказывается: воображаемая ядерная война захватывает дух, но участвовать в настоящей и убивать людей ему совершенно не хочется. Да и американский футбол, каким бы агрессивным видом спорта он ни был, не является метафорой или ритуальной моделью войны. Как подчеркивается в самом романе, американскому обществу не нужны суррогаты войны, потому что США и так постоянно ведут боевые действия в той или иной точке Земли. Поэтому оставьте, пожалуйста, в покое тех, кто просто играет в ногомяч и любит пошуметь.

Столь же хороша и линия подростковых поисков идентичности, воплощенная в образах Анатоля Блумберга, пытающегося отказаться от еврейства из-за нежелания принадлежать к народу-жертве, и Мины Корбетт, боди-позитивно выставляющую напоказ избыточный вес. В первой части Анатоль и Мина подробно аргументируют свой выбор и стараются реализовать его, однако после поражения команды, как бы сломившего всю школу (первый в школе черный ученик Тафт Робинсон даже решается бросить футбол), с легкостью меняют позицию в третьей части: Анатоль принимает свое еврейское происхождение, а Мина садится на диету и худеет. Идентичность тоже оказывается игрой воображения, в которой каждый может с легкостью сменить одну роль на другую.

Отдельно любопытно было читать End Zone в сравнении с Whatever Happened to Gloomy Gus of the Chicago Bears? Роберта Кувера, тоже посвященным американскому футболу: если Кувера интересовала тема доходящей до градуса "философского зомби" механистичности действий в спорте и театре, то Делилло важна именно человеческая составляющая игры. Читать, я думаю, стоит обе книги, поскольку обе очень хороши.

Дэвид Белл – настоящий виртуоз корпоративной игры, но она ему не нравится, поскольку вынуждает держать закрытыми большую часть дверей его разума. Потому на пороге эфемерно возможного повышения он саботирует командировку в индейское поселение и в компании нескольких друзей уезжает в захолустный американский городок, чтобы открыть наконец все двери настежь и высказать на кинопленку то, о чем приходилось молчать на телеканале. О себе, уставшем от давления Мира/Текста на ум и сердце, и о виновниках этого повышенного давления, сконцентрированных для Дэвида в образе отца. В авангардном фильме с кастом из случайных людей герой воссоздает свою личность, ни разу не показываясь в кадре, только через определившие ее формирование события и лица. В случае отца решающим оказывается история выживания Белла-старшего в Батаанском походе смерти на Филиппинах 1942 года, когда тому ради спасения собственной жизни пришлось ужасным образом погубить невинного человека: получается, что и сам Дэвид обязан жизнью этому преступлению, но если отец предпочитает молчать, то главный герой не может держать постыдную тайну в себе (привет, В. Г. Зебальд!).

Роман наполнен игривым неймдроппингом по литературе, живописи, кино, музыке – особенно герой любит "Улисс" Джеймса Джойса, упоминая его при каждом удобном случае. Также в нем довольно много размышлений о языке и тексте, в особенности об их бытовании в масскультовой среде, что, я полагаю, является обязательной составляющей метамодернизма, без которой получится просто бодрая мейнстримовая сатира на общество потребления. Кстати, в книге впервые, за 6 лет до романа "Сын" Сержа Дубровского, использовано слово autofiction – так Дэвид Белл описывает свой фильм.

Уже в дебютном романе появляется, судя по прочитанным девяти книгам, центральная дихотомия творчества автора "тишина-шум": первая часть Americana раскрывает ужасы существования в постоянном информационном шуме (большой город, вечеринки, телевидение, корпоративная возня), а вторая предлагает посмотреть, что выйдет наружу из зашумленного американца, если поместить его в информационный вакуум (маленький городок посреди ничего, где некуда пойти и нечем заняться). Разумеется, именно тишина оказывается условием для настоящего творчества, в то время как в шуме можно лишь изображать бурную деятельность.

Несмотря на 54-летний возраст, Americana ни капли не устарела, ведь эпоха масскульта с годами стала только шумнее, а очагов тишины в мире осталось совсем мало. Постмодернизм победил, превратившись в коммуникативную стратегию капиталистического реализма, а метамодернизм (которого как бы нет, потому что никто не может нащупать, что это такое на самом деле) остается уделом немногих, кто недоволен подобным положением вещей. Удивительно, что роман до сих пор не переведен на русский, в то время как локализованы поздние сочинения – на мой взгляд, сейчас бы у него был успех, поскольку он рассказывает о тех проблемах молодых творческих людей, вынужденных зарабатывать на жизнь на бредовой работе, которые актуальны по сей день. Хороший старт для действительно большого писателя, с самого начала пошедшего в противоположную Отцам Постмода сторону n-модернистских поисков.

Прочитал (еще 14 ноября) метамодернистский роман Americana Дона Делилло – историю об успешном молодом телевизионщике, под предлогом съемок телепередачи об индейцах сбежавшего из Нью-Йорка ради создания автофикционального киноавангарда, в ходе которого путь к себе через искусство оборачивается бегством подальше от себя в дикую американскую глушь.

Отличная книга, мне очень понравилась. Вообще-то раньше я считал, что метамодернизма не существует и его выдумали заскучавшие журналисты, чтобы продавать молодое поколение постмодернистов под новым ярлыком (к примеру, Дэвид Фостер Уоллес с его установкой "сбежать из текста невозможно" – типовой постмодернист); поэтому можете представить себе мое удивление, когда в Americana я обнаружил текст 100% наследующий модернизму, но не постмодернистский, а совсем наоборот. Роман изучает и живописует последствия n-модернистских практик в культуре США рубежа 60-70-х годов, и именно этот пафос – "Давайте-ка разберемся, что сделали с человеком и обществом ваши попытки перестроить Мир и Текст на новый лад" – и следует признать базой метамодернизма.

Как известно, модернизм занимается эволюцией Текста для его гармонизации с быстро меняющимся (в предметной реальности и в представлении человека) Миром, а постмодернизм провозглашает превосходство Текста над Миром и фокусируется на поклонении знаковым системам. Метамодернизм идет другим путем – он возвращает в формулу новаторской литературы фигуру Человека, выпавшую в самом начале модернистской стадии: частью эволюционированный, частью искалеченный прогрессом Мира и Текста Homo Modernus излагает свои оценки окружающего его со всех сторон n-модернизма. Тут-то и нужна приставка "мета-" – чтобы обозначить взгляд на эпоху масскульта извне. Где же найти такую внешнюю позицию, если Мир и Текст всюду, куда ни глянь? Дон Делилло предлагает искать ее внутри наблюдателя.

Возможно, поэтому героем его дебютного романа стал сотрудник телеканала – человек, привыкший преобразовывать Мир в Текст в жестком формате ТВ. Впрочем, Дэвид Белл не просто телевизионщик, а телевизионщик потомственный, так как его отец – легенда рекламного бизнеса (в Americana за 28 лет до "Generation П" Виктора Пелевина подчеркивается, что передачи нужны для заполнения пауз между рекламными роликами, а не наоборот), и именно на непроговоренном конфликте Дэвида с отцовским наследием выстраивается история его бегства из коммерческой клетки формата на свободу арт-хауса. В первой половине книги Делилло показывает, насколько фальшиво телевизионное закулисье: хотя все работают допоздна, никто не занимается ничем продуктивным, а все время уходит на просиживание штанов, офисные интриги и тревожное ожидание, кого из бездельников уволят следующим – так что успеха в этой игре-вместо-дела добивается тот, кто не привлекает лишнего внимания, не выглядит умнее начальства и лучше прочих перекладывает ответственность на других.

Вообще я это по-братски накидал для Infinite Read, но почему бы не опубликовать и здесь.

Краткий гайд для работающих москвичей по XXVII Нонфику

В четверг:
- в 18 можно посмотреть на Веру Богданову (пресс-клуб, будем с кем-то обсуждать эпоху нулевых).

В пятницу:
- в 18 можно посмотреть на Евгения Водолазкина (амфитеатр, с Егором Кончаловским, который теперь для надежности Михалков-Кончаловский, поговорит об экранизации "Авиатора", просили передать, что очень ждут тёлку, которая ведет "шумелаъкнижь").

- в 19 в авторском зале можно посмотреть на презентацию пьяным Кириллом Рябовым его новой почеркушки "Пьянеть".

- в 19 в Антикафе специально по заявке Сергея из Красноярска аж Наталья Ломыкина (aka зам-Юзефович) презентует издание книжки Юна Фоссе "Кант".

В субботу, когда я, к сожалению, работаю с 10 до 23:

- в 13 в зале №2 опять Евгений Водолазкин, теперь в комбо с Денисом Драгунским и Сашей Николаенко поговорят о самом главном – о семье.

- с 13 до 15 в амфитеатре новый, пока не растративший стартовый бюджет книжный проект "Смысловая 226" будет лайв-питчить шорт-лист опен-колла про нулевые, что бы ни значила эта фраза.

- в 14 в "Павильон диалоги" будет что-то страшное: расскажут, как от нечего делать заставили нейросеть дописать второй том "Мертвых душ" Гоголя (Шарову привет!) и насколько плохо получилось.

- в 17 в Лектории легендарный снежный человек российского книгоиздания Ноам Веневетинов Николай Кудрявцев вместе с Дарьей Бобылевой и еще четырьмя хоррорщиками расскажут россиянам, только не смейтесь, про ужасы в России (и в мире). [кто пойдет, спросите, пожалуйста, у Николая, когда уже выйдет Exodus Dei, а то он не отвечает в личку]

- в 18 в зале №1 водородная бомба сезона – презентация романа Андрея Гелианова "ААА" монумента Вальтера "тоже наше всё" Беньямина "Книга Пассажей" лично основателем Ad Marginem Александром Ивановым.

- в 18 в том же Лектории незаменимый фантастовед Василий Владимирский поговорит со всеми любимой художницей и писательницей К. А. Териной и еще более всеми любимым журналистом и писателем Шамилем Идиатуллиным о современной фантастике и своих новых книжках.

- в 19 в том же зале №1 специально по заявке Дениса из Владивостока можно посмотреть на Александра Проханова (no comments).

- в 19 в "Павильон Диалоги" вновь Наталья Ломыкина с людьми, которых я не знаю, поговорит о том, чем мы с вами занимались задолго до того, как это стало модным – о книжных клубах. [кто пойдет, спросите, пожалуйста, а как же Infinite Read]

- в 20 в зале №2 Лёва Наумов расскажет, почему после "Торговца дурманом" Джона Барта "Выргород" издал "Гудибрас" Сэмюэла Батлера и какой шутливый автор на "Б" в планах издательства следующий.

В воскресенье:

- в 12 в пресс-клубе можно посмотреть на Андрея Бычкова, он снова что-то написал и опубликовал в "Алетейе".

- в 15 в амфитеатре, а где же еще, можно посмотреть на Алексея Иванова, презентующего новую книжку "Невьянская башня" при поддержке главреда "Альпины" Татьяны Соловьевой.

- в 15 в зале №2 команда ИМЛИ РАН расскажет об изданиях ИМЛИ РАН за 2025 год.

- в 16 в том же зале №2 специально по заявке Ивана из Болгарии издательство со смутно полицейским названием О2 расскажет о книгах-подорожниках и направлении "филгуд".

- в 17 в лектории Александр Гузман презентует финальный роман "Квартета Фредерики" Сьюзен Байетт "Та, которая свистит" [кто пойдет, пожалуйста, спросите у Гузмана, КОГДА ПРОТИВОДЕНСТВИЕ, а то Кафель стесняется]

- в 18 почему-то не в амфитеатре, а в зале №1 можно посмотреть на грандиозного Михаила Елизарова, презентующего ностальгический советский данс макабр "Юдоль".

- в 18 в зале №2 можно посмотреть на Марию Семенову, которую позвали чисто ради 30-летнего юбилея родного русского фэнтези "Волкодав".

А вы идете на Нонфик?

А пока я болею и не могу написать вам о прочитанных в ноябре романах Дона Делилло, вот найденный в закромах и по каким-то причинам не опубликованный мини-отзыв на недавно переизданную "Винляндию" Томаса Пинчона:

ТВ-ляндия

В 70-80-е, с точки зрения Томаса Пинчона, у кинематографа возник брат-конкурент в лице телевидения. О силе влияния ТВ на американскую реальность рассказывает следующий после "Радуги тяготения" роман Томаса Пинчона "Винляндия", посвященный расцвету движения хиппи в США в конце 60-х и его исчезновению в эпоху Рейгана вместе с теми, кто это движение подавлял. В 1984 году повзрослевшие участники калифорнийского хиппи-государства "Народная Республика Рок-н-Ролла" делятся воспоминаниями о том, как оно возникло и как спецслужбы их же руками его развалили. Интересно, что кино выступает в романе инструментом свободы, в то время как телевидение – рычагом контроля.

Центральная тема книги - тема памяти. Сверхновая человеческой свободы, которой стало движение хиппи, погасла, но память о ней по-прежнему живет (что неудивительно, ведь вчерашним хиппарям в 1984 году всего лишь около 40 лет), поэтому властям США, потерявшим управление во времена Линдона Джонсона, необходимо истребить и ее, дабы вернуть полный контроль над американцами. Свет, третий всадник Мирового Зла, нашел воплощение в телеэкранах и создал для людей новый объект поклонения – ТВ как неисчерпаемый источник информации. И люди поддались его чарам. Даже самые стойкие бывшие хиппи теперь проводят часы перед телевизором, заменяют им медитацию и расширение сознания, верят ему, зависят от него, да так, что появилась клиника лечения от ТВ-зависимости, где клиентам предлагают просмотр программ в "гомеопатических" дозах.

Центральный персонаж романа – документалистка Френези Вратс, чья съемочная группа в конце 60-х делала фильм о НРРР, и ее работы становятся средством сохранения памяти о том, как все происходило на самом деле и как хиппи-государство удалось ликвидировать. Сама Вратс в итоге продалась спецслужбам, ее группа распалась и разбежалась, контроль восторжествовал над свободой – но кинопленки уцелели, и теперь Рейган, наводя окончательный порядок и в обществе, и во власти, охотится за ними руками никсоновских ястребов, чтобы избавиться и от неудобной памяти, и от неудобных свидетелей одновременно, посадив остальных на короткий поводок у телеэкрана.

Текст организован подобно телепросмотру: история скачет из 1984 года во флэшбэки разных лет, как будто рассказчик время от времени переключает каналы – и для убедительности наполнен упоминаниями и отсылками к телесериалам и фильмам, транслировавшимся по ТВ. Персонажи и сюжетные ходы в "Винляндии" отсылают к кино- и тв-архетипам: здесь есть злой аналог Джеймса Бонда, человеческая версия Чипа и Дейла, женщина-ниндзя, псевдо-вампиры, американизированный монастырь Шаолинь, Годзилла и обязательный хэппи-энд после промежуточной победы злодеев в третьей четверти сценария. Тем не менее, эта изображающая собственную экранизацию книга так и не стала фильмом.

Прочитал (еще 9 мая) реалистический эмигрантский роман "Подвиг" Владимира Набокова – историю о мечтательном энергичном юноше Мартыне Эдельвейсе, жаждавшем проявить себя героем, но не имевшем для этого ни данных, ни толковых поводов в серой стабильной жизни в эмиграции, и решившем пойти на самодеятельный подвиг – нелегально вернуться в уже советскую Россию в расчете, что вот тогда-то о нем заговорят.

Хорошая книга, мне понравилась. Здесь Набоков отвлекся от живописания противоборства абстрактных категорий (Внутреннее/Внешнее, Живое/Мертвое, Идеальное/Материальное) и рассказал о совершенно житейской проблеме несовпадения прогноза события и самого события. До некоторой степени "Подвиг" – это антоним "Машеньки": если Лев Ганин мог повстречать свою мечту, но в последний момент дальновидно отказался от этого, чтобы не нарушать чистоту воспоминаний, то Мартын Эдельвейс весь роман пытается претворить в жизнь героические грезы, но дубовая реальность, в том числе реальность его собственной натуры, не позволяет добиться буквально ничего. На примере Мартына автор показывает, что могло бы случиться со Львом Глебовичем, если бы встреча с Машенькой все же состоялась – ничего хорошего, подчеркивает он, ничего хорошего.

Впрочем, Ганин был секретным агентом, боевиком, атлетом и хитрецом, а герой "Подвига" – просто мальчик, вырастающий в молодого мужчину физически, но не психически. Кто не воображал себя в детстве героем, спасителем попавших в беду, победителем? Мартыну, увы, не повезло: с годами воображение его не отступило за задний план под давлением жизненного опыта и не освободило место для зрелого, благоразумного мышления, он так и остался выдумщиком, фантазирующим успехи на учебном, профессиональном, любовном и прочих фронтах. Эдельвейс привлекателен, крепок здоровьем и обеспечен семейными деньгами, богатый дядя заплатил за высшее образование в Лондоне и приготовил теплое местечко в Женеве – казалось бы, тут надо получать от жизни удовольствие и идти к успеху – но внешние достоинства губительно сочетаются с внутренними недостатками, поскольку Мартын тщеславен, трусоват и бесталанен. У персонажа вроде бы все есть, но ничего не получается, и все вокруг лучше него, если судить мальчишескими мерками доблести.

В "Подвиге" нам предстает трагедия неспособности человека принять собственные ограничения. Окруженный людьми с нестандартными биографиями – ветеранами боевых действий, удачливыми писателями, профессиональными спортсменами, агентами спецслужб – обычный юноша без особых примет Мартын Эдельвейс не допускает и мысли, что ему не дано встать с ними в один ряд, что не все становятся победителями и что лучше, как завещал Вольтер, "возделывать свой сад", чем собирать по крохам героическое реноме. Мартыну нужно признание, а признания все нет. Жажда славы даже не позволяет персонажу радоваться пусть маленьким, но настоящим достижениям, потому что все время хочется большего, и заставляет его бороться за несбыточное. Линия любви к Соне, некрасивой, замкнутой и откровенно безразличной к Мартыну, раскрывает это особенно ярко.

Мартына по-настоящему жалко, ведь дурная голова не просто ногам покоя не дает, а тащит его в могилу. Жизнь негероического героя складывается из глупостей и пошлостей, и никакого выхода для него не видно: семья, старшие товарищи, мимохожие взрослые люди неоднократно советуют Эдельвейсу перестать заниматься ерундой и найти себе нормальное место в жизни, но он их не слышит; его оглушает перспектива подвига, пусть бессмысленного и беспощадного, зато выравнивающего давление внутричерепного воображения с давлением внешних обстоятельств. Он не способен оценить по достоинству ни те преимущества, что даровала ему судьба, ни красоту европейских столиц и глубинок, выписанных Набоковым с фирменным изяществом, ни саму свою молодую жизнь. Потому так легко Мартын Эдельвейс ставит себя на кон и переходит советскую границу где-то под Ригой.

А мы, глядя на еще одного упавшего вниз на полпути вверх, можем только пожать плечами, пожалеть неудачливого юношу и порадоваться, что сами-то успели осознать свои пределы и утратить иллюзии.

Сегодня немного о своем. Последние три недели почти ничего не читал (из-за чего John's Wife Роберта Кувера растянулась дольше, чем Women and Men Джозефа Макэлроя), потому что редактировал и вычитывал собственный, первый и единственный, роман Exodus Dei. Три года назад я его завершал в некоторой спешке, чтобы успеть на конкурс Литреса (не попал даже в лонг-лист из 150 позиций), и за прошедшее время накопились поправки, который все как-то лень было вносить. Поскольку рукопись около года грустит в одном замечательном издательстве без движения, я решил сейчас, когда детали текста основательно подзабылись, проредактировать его хорошенько, чтобы дальше рукопись лежала в издательском портфеле в совсем готовом виде.
Редактуры оказалось на удивление много, в основном речь о разных тонких деталях моделирования событий. Перфекционизм - это, конечно, горе в семье, но поскольку одна из литературных игр этого романа - "поймай автора на неточности", все мелочи требовалось обязательно исправить (даже если ни в одном отзыве за три года не поднимались вопросы "почему на глубине 1,5 км в скальной породе на персонажей дует земляной, а не каменный газ?", или "почему ПсП понимает диалог Единственного с Эрауэном, если он не скачал рагско-клидийский словарь?" или "как стометровая часть телепорта, торчащая из Реткена, может выглядеть аркой, если толщина его обода 100 метров?"). Сейчас я состоянием текста доволен, пусть и по-прежнему заметно различие между быстро написанными в 2018 году 1-23 главами и долго конструировавшимися в 2020-2022 годах 24-32 главами и эпилогом.
Лучше я уже не сделаю, пусть Exodus Dei останется в таком виде. На ЛитРес обновление еще проходит модерацию (пока там старая версия в продаже), и чтобы не дожидаться тамошних модераторов, выложу файл здесь в открытом доступе.

Прочитал (еще 11 октября) сатирическую повесть Whatever Happened to Gloomy Gus of the Chicago Bears? Роберта Кувера – историю о радикальном случае исполнения американской мечты: не имевший никаких способностей человек стал лучшим игроком в американский футбол и неотразимым соблазнителем – рассказанную его знакомым, талантливым, но неудачливым скульптором после смерти главного героя.

Отличная книга, мне очень понравилась. После постмодернистской критики американских вечеринок в Gerard's Party Роберт Кувер написал вполне реалистическую историю об атмосфере 1930-х годов в США, когда коммунизм еще не был под прицелом, американцы свободно ездили воевать в Испанию, профсоюзное движение было в самом разгаре и люди верили, что что-то в стране можно изменить социально-политическим активизмом (а потом пришел Эйзенхауэр под ручку с Никсоном и понеслось, см. The Public Burning). На этом фоне прослеживается судьба совершенно уникального персонажа по кличке "Мрачный Гас", лишенного буквально всего, что делает человека человеком, но тем не менее достигшего блестящих успехов как на профессиональном, так и на личном фронте.

Американская мечта гласит, что ценой больших усилий и упорной работы гражданин США способен добиться всех поставленных целей. Гас – философский зомби, неловкий, безмозглый, бесталанный, беспамятный, даже безличный человек-чистый лист, у которого, однако, есть то, чего не хватает одаренному интеллектуалу Мейеру, ваяющему бюст Максима Горького из металла и размышляющему о еврейских предках в каспийских степях – воля и упорство. Будучи еще школьником, Гас поставил перед собой две задачи: стать крутым футболистом и сногсшибательным любовником; поскольку у него де-факто нет самостоятельного мышления и в любой непонятной ситуации он просто зависает, герой добивается своего путем тренировок на родственниках и друзьях мельчайших деталей спортивного мастерства и искусства соблазнения. Ежедневные тренировки, постепенно занимающие абсолютно все свободное от футбола и секса время, действительно на время исполняют американскую мечту Гаса – он становится звездой.

Увы, держаться на вершине на одних усилиях и труде оказывается невозможно, потому что жизнь сложнее простой формулы "работай, и у тебя все получится". Выясняется, что Гас легко путает триггеры, и похожие на футбольные движения действия любовниц не вовремя включают в нем футбольные паттерны, а выбегающая на поле голая женщина, наоборот, запускает сценарий Дон Жуана, на чем построена большая часть комических ситуаций в повести. Гасу приходится уйти из большого спорта в театр, где он ожидаемо тоже приходит к успеху, ведь в театре как раз нужно заучивать и многократно воспроизводить большие последовательности действий и фраз, но продолжается это недолго – когда до феномена добираются политики, он погибает в первой же стычке протестующих с властями, приняв дымовую шашку за футбольный мяч и рванув с ней в гущу полицейских.

Я не уверен, что в Whatever Happened to Gloomy Gus of the Chicago Bears Роберт Кувер преследовал цель озвучить то или иное высказывание об американской мечте – это просто очень веселая книга, насмехающая над крайностями трудолюбивых бестолочей и ленивых гениев и наваливающая еще одну пачку столь любимых автором сальных анекдотов в сочетании с размышлениями о природе и смысле искусства (на этот раз Кувер рассуждает о скульптуре). Наверное, можно сказать, что пример Гаса должен воодушевлять, ведь если такой неумеха пробился к успеху, значит, и талантливые смогут, если оторвут задницы от диванов и сомнений. Но скорее история все-таки ведет к тому, что за достижения приходится платить слишком большую цену, и не лучше ли тихо с друзьями выпивать в лофте, рассуждая о политике, искусстве и любви и глядя как безумные Гасы с горящими глазами и дымящимися пятками бегут мимо к не стоящим того трудовым результатам?

В конце концов, не всем дано гореть на работе. И те, кому не дано, по каким-то причинам заметно дольше живут и могут рассказать немало презанятных историй о сгоревших коллегах.

Прочитал (еще 23 июня) подростковый мистический роман "Дом, в котором" Мариам Петросян – историю о постсоветском анти-Хогвартсе, застывшем в омертвелом безвременье 90-х годов. Автор показывает нам два периода жизни приюта для одаренных волшебством детей-инвалидов, до трагической смерти всеми любимого воспитателя и примерно десять лет спустя; в обоих периодах действуют, несмотря на разные имена, одни и те же герои, проходя универсальный путь взросления, худший исход которого – утратить колдовской дар и стать обывателем.

Отличная книга, мне очень понравилась. "Дом, в котором" очень хочется назвать образцом нешаблонного подхода к шаблонной фэнтезийной декорации "дети в школе волшебства", если бы не одно но: роман был написан до того, как все стали сходить с ума по Гарри Поттеру и плодить кривые отражения книжек Джоан Роулинг. Это, по всей видимости, один из факторов популярности "Дома" – он самостоятелен и задает собственную систему персонажей для подражания.

Также "Дом" очевидно привлекателен детской утопичностью, так как воспитанники там живут, с одной стороны, на полном обеспечении, а с другой стороны, де-факто на свободе: взрослые очень редко к чему-то принуждают детей, уроки в романе почти не упоминаются, большую часть времени они предоставлены сами себе и занимаются выяснением отношений с бытием и друг с другом, в том числе без ограничений курят, пьют и принимают наркотики, дерутся и убивают, занимаются сексом и творчеством. Тут даже не подходит выражение "праздник непослушания", нет, Дом, несмотря на грязь, нищету и разруху, представляет собой чистейшую утопию, потому что там все можно и ничего не нужно. Это ли не мечта всякого подростка – чтобы накормили и отстали куда подальше?

О чем же можно рассказывать в декорациях утопического анти-Хогвартса, где юных волшебников учат, что никакого волшебства нет и они вынуждены сами осваивать искусство колдовства, сами создавать подобия факультетов – стаи, – и сами из себя творить истории? О героях. Когда каждому предоставлена абсолютная свобода действий (позволено даже не верить в мистическую Изнанку Дома), оказывается, что все пользуются этой свободой совершенно по-разному. Мой любимый персонаж в этом плане – Курильщик, изгнанный из единственной организованной стаи Фазанов за нарушения распорядка и прибившийся к самой странной, безымянной стае Слепого в ожидании, что вот тут-то его нестандартную натуру оценят по достоинству, но обнаруживший, что на фоне Табаки, Лорда, Македонского, Горбача и Слепого со Сфинксом он скучный нормис. Большая часть истории показана его глазами, и это глаза безнадежного обывателя, не замечающего волшебства вокруг и не способного разобраться в простейших отношениях с миром окружающих его мистиков. Весьма поучительно: если вам кажется, что вы не такой как все, поживите с теми, кто действительно необычен, проверьте, вдруг вам только кажется.

Роман наполнен шикарнейшими персонажами. Там прекрасны абсолютно все, настолько развит талант Мариам Петросян в создании разносторонних, привлекательных, глубоких и сильных характеров. При таких героях книге вовсе не нужен сюжет, для получения читательского удовольствия достаточно просто наблюдать за тем, как эти необычайные люди занимаются рутинными вещами. Каждое маленькое дело превращается в приключение, а когда начинаются серьезные события, столкновение в замкнутом пространстве интересов десятков могучих личностей, закаленных десятилетиями выживания в Доме, легко приводит к катастрофам, о которых последующие поколения воспитанников сложат легенды. Именно в этом, на мой взгляд, главный успех книги: читатель с минимальной склонностью к странному неизбежно влюбляется в жителей Дома и хочет возвращаться в текст еще и еще.

Я, конечно, фанат Слепого – самого сильного мистика Дома, почти постоянно пребывающего на Изнанке и выступающего в роли "бога из машины" в решающие моменты. Но и остальные хороши, даже "атеист" Черный, даже истеричка Лэри, даже неудачник Помпей. Жаль, что я прочел эту книгу не 16 лет назад. Тот редкий случай, когда рекомендую всем, даже тем, кому точно не понравится.

Прочитал (еще 7 мая) модернистский роман "Защита Лужина" Владимира Набокова –историю о неуклюжем некоммуникабельном чудаке, нашедшем свое призвание в шахматной игре, сжегшем разум в попытках одолеть дебют другого гениального гроссмейстера, попытавшемся жить без шахмат и в конце концов решившем шахматную задачу жизни самым трагическим образом.

Хорошая книга, мне понравилась. Продолжая исследовать дихотомии человеческого бытия в ранней прозе, в "Защите Лужина" Владимир Набоков обращается к категории Земное/Потустороннее, она же Материальное/Идеальное. Лужин – типичный модернистский герой-уникум, чьи особенности не позволяют ему встроиться в традиционное общество, но в отличие в Стивена Дедала, Антуана Раконтена, Адриана Леверкюна, Мерсо, Мерфи и многих других, специфика Лужина онтологического свойства: он буквально человек не от мира сего (недаром в сочетании с инициалом отчества его фамилия складывается в illusion).

Главный герой подобен сверхъестественному существу из мира идей, по какой-то причине эмигрировавшему в обычное человеческое тело, и автор показывает, насколько тяжела и печальна его жизнь: Лужин с большим трудом воспринимает чуждую ему земную реальность, испытывает к ее наслоениям цветовых пятен и шумовых атак стойкое отвращение, старается поменьше шевелиться и разговаривать с людьми, лишь в абстрактной шахматной игре (лучше вслепую, без раздражающих материальностью фигур и досок) обретая нечто близкое своей потусторонней душе.

Земной мир не замечает его страданий. С детства люди видят в нем лишь странного пассивного тюфяка, которого никак не удается социализовать. Трагедия Лужина начинается с того момента, когда родители понимают, что мальчику наконец-то что-то понравилось – шахматы! – и это увлечение надо развивать. Заточенный в кожаные ризы ангел мог бы тихо, с минимумом мучений просуществовать до естественной смерти плоти, но о необычайном шахматном даровании Лужина узнают в спортивных кругах, у мальчика появляется антрепренер Валентинов, и его стараниями герой оказывается ввергнут в соревновательный калейдоскоп поездок, гостиниц, знакомств и толп. Тот, кому хорошо только наедине с чистой идеей, привлекает всеобщее внимание гениальной игрой и вынужден контактировать с по-прежнему чуждой реальностью все больше и больше. Лужин никем не понят, даже своей супругой, увлекшейся ролью жены гения, но ценой огромных усилий встроен в общество на правах полусумасшедшего таланта.

Перелом в судьбе Лужина происходит в момент столкновения с другим великим шахматистом Турати – герой впервые встречается с таким же выходцем из идеального мира, и схватка с собратом по эмиграции в земную юдоль приводит к повреждению телесной оболочки. Лужину запрещают шахматы под предлогом лечения спортивного ПТСР, и какое-то время он проводит в абсолютно пустых человеческих занятиях, но от этого становится только хуже, ведь Земное продолжает наседать, а единственного выхода в Потустороннее он теперь лишен. Даже обращение к детским воспоминаниям о России не помогает Лужину справиться с нарастающей тяжестью существования.

Однако, когда под давлением Земного изолированная от Потустороннего сверхъестественная природа Лужина начинает растворяться в материальной, происходит неожиданное: герой прозревает шахматную игру во всем, что его окружает. Люди и вещи становятся фигурами и позициями, мир превращается в оппонента и Лужин переосмысляет свою жизнь как единую шахматную партию против реальности (чем по сути они и была с самого начала). Поскольку герой остается гением игры, для него не составляет труда найти решение финальной шахматной задачи – победное с его точки зрения и трагическое с точки зрения стороннего наблюдателя.

Конфликт Земного и Потустороннего завершается в "Защите Лужина" так же, как конфликт Внешнего и Внутреннего в "Машеньке" и конфликт Мертвого и Живого в "Король, дама, валет", по модели "кесарю – кесарево": дух Лужина возвращается в идеальный мир, оставляя материи пустую оболочку. Уж лучше смерть, как бы заключает молодой Набоков, чем натурализация в "богом спасаемом Берлине".

Прочитал (еще 6 мая) модернистский роман "Король, дама, валет" Владимира Набокова – криминальную историю о несостоявшейся попытке убийства бизнесмена Курта Драйера его женой Мартой, рассчитывавшей на наследство и взявшей в сообщники своего любовника Франца, полуслепого и простодушного племянника Драйера.

Хорошая книга, мне понравилась. Во втором романе Набоков откладывает в сторону вопросы соотношения внешнего и внутреннего миров и концентрируется на анализе категории живое-мертвое, демонстрируя проницаемость границ между этими двумя способами бытия. Живости/мертвенность взаимодействующих предметов относительна, показывает автор, поэтому объекты могут обретать субъектность, а субъекты – утрачивать ее. В ранней крупной форме Набоков как бы идет по пунктам списка интересов модернизма, и здесь изучает механистические основания человеческого поведения, художественно реагируя на сумму научных открытий в физиологии и психологии.

На поверхности роман повествует о вполне рядовой, даже пошлой любовной связи между стареющей красоткой Мартой и юным, ничего не понимающим в жизни Францем, что начинается как попытка получить чуть больше мужского внимания, чем дает жизнерадостный, но не очень-то увлеченный женой Дрейер, а заканчивается как неудачное покушение на убийство (у книги одно из самых информативных названий ever: очевидно, что Дрейер – "король", Марта – "дама", Франц – "валет", и столь же ясно, что ни дама, ни валет одной масти не покроют короля). Но если обратить внимание на детали – а у Владимира Набокова все тексты построены так, что именно через систематику деталей выражается подлинная история, из-за чего невозможно читать его книги вскользь – сюжет о меркантильных немцах преобразится в сюжет борьбы между Живым и Мертвым.

За живых играет пожилой, но не утративший интереса к жизни, увлеченный трикотажным бизнесом оптимист Курт Дрейер. Он настолько переполнен витальной энергией, что стремится передать ее любимому делу, инвестируя в проект движущихся манекенов. Подвижность Набоков предлагает рассматривать как одну из двух составляющих Живого наряду с произвольностью, поэтому манекенный проект оказывается мертворожденным (ведь куклы движутся по заданной программе), зато в книге живут тайной жизнью многочисленные предметы мебели и гардероба в домах героев, когда будто сами по себе падают на пол, скрипят, приоткрываются и так далее. Характерно, что вещи оживают в присутствии людей, перешедших на сторону Мертвого, как бы соблюдая мировой баланс жизни и не-жизни.

За мертвых отвечает юный Франц – безвольный и стремящийся к неподвижности. Его мертвенность проявляется уже на первых страницах, где Набоков изображает необычное ощущение движения поезда: Францу кажется, что поезд стоит на месте, а вся округа сдвигается относительно него назад. Смысл этой сцены раскрывается позднее: чем больше мертвеет человек, тем больше он кажется себе точкой отсчета в вечно подвижном и не зависящем от какого-то одного объекта мире. Франц мертв изначально. Поэтому он соглашается со всем, что ему предлагают и Дрейер, и Марта, но ничего не может сделать сам – в магазине Дрейера его работа не ладится, а когда дело доходит до пособничества в убийстве, бедняга и вовсе впадает в ступор. Впервые в романе появляется такая говорящая деталь, как слабость зрения – у Набокова, считавшего истинным даром силу восприятия мира, оно ведет к потере человечности.

Двигателем сюжета в книге выступает Марта, чья красота увядает, а молодость заканчивается. Всеми силами она старается продлить их, вот только, как можно понять из двух предыдущих абзацев, увлечение Францем не замедляет, а наоборот ускоряет ее умирание: отдаляясь от мужа-источника жизненной энергии, она связывает судьбу с ходячим трупом. Потому финал предопределен – Марта не может не умереть при таком дисбалансе контактов с Живым и Мертвым, что и происходит, когда Дрейеру приходится отъехать по делам в город.

В "Король, дама, валет" молодой Набоков призывает читателей бежать отношений с мертвецами и держаться за по-настоящему живых людей, чтобы было проще изживать мертвенность в самом себе.

Прочел (еще 1 октября) сборник малой прозы In Bed One Night and Other Brief Encounters Роберта Кувера – пример подарочного издания к юбилею автора: в честь пятидесятилетия писателя издательство Burning Deck собрало под одной обложкой небольшую пачечку рассказов и микрорассказов, большей частью опубликованных ранее, а Кувер подписал пронумерованные экземпляры лимитированного издания в твердой обложке для ценителей его творчества. Всего 60 страниц уменьшенного формата – мелочь, а приятно всем.

Хорошая книга, мне понравилась. У сборника нет какой-то концепции, единственный смысл его существования – отметить пятидесятый день рождения Роберта Кувера (хоть и вышла книга не в самом 1982 году, а через год), поэтому по большей части он состоит из милых безделушек, наскоро набросанных автором для разных литературных журналов в режиме "ребята попросили". Таковы открывающий рассказ, где описание женщины оказывается описанием трупа, Getting to Wichita, где работник бензоколонки говорит странные вещи заблудившемуся водителю, The Tinkerer, где изобретение выходит из-под контроля создателя, An Encounter, где персонаж никак не может выбраться из пустых комнат. По ним видно, что Кувер дал обещание что-то написать для того или иного журнала и выполнил обещание с минимумом усилий: две-четыре страницы полуабстрактного анекдота от одного из Отцов постмодернизма.

Более интересны рассказы, выражающие конкретные аспекты куверовского творчества. В заглавном In Bed One Night, где мужчина вдруг обнаруживает, что его кровать постепенно заполняется незнакомцами, показан излюбленный сюжетный двигатель Роберта Кувера: вторжение абсурда в обычную человеческую жизнь и исследование, к каким последствиям оно приведет. В The Fallguy's Faith, где некто размышляет о первоистоках множества значений и сочетаний глагола to fall в английском языке, дан очередной едкий комментарий автора к христианству, без которых, кажется, не обошлась ни одна его книга, по крайней мере в 60-90-х (сочинения Кувера XXI века я пока не читал). В The Convention, состоящем из разрозненных картин мужской вечеринки, сконцентрированы любови писателя к хорошей выпивке, сальному анекдоту, горячему сексу и здоровому образу мужской жизни (обязательными составляющими которого являются хорошая выпивка, сальный анекдот и горячий секс).

Почти половину сборника занимает написанный, по всей видимости, специально для него рассказ Beginnings, посвященный писательской судьбе. Рассказ выполнен в близкой к Джону Барту мифопоэтической манере: главный герой-писатель в первом же абзаце вышибает себе мозги из пистолета, чтобы начать писать книгу на необитаемом острове, но в процессе множественных попыток приступить к делу обзаводится женой, детьми и другими обременительными обязанностями, не позволяющими ему, несмотря на вышибленные мозги, продвигаться в сочинении. Герой и его окружение ведут себя подобно то языческим богам, то животным, к примеру, писатель время от времени пожирает своих детей, но жена постоянно рожает новых; творческий труд занимает тысячелетия, хотя время на острове как будто совсем не движется. В этом единственном серьезном (хотя все равно шутливом – без добротной шутки Кувер из дома не выходил) рассказе юбилейного сборника автор размышляет об основаниях писательства и практической невозможности завершения сочинений, которому в жизни не только простого смертного, но даже богоподобного творца мешает так много всего.

Приятная, но необязательная для знакомства с Робертом Кувером книга. Из нее стоило бы перевести The Convention, поскольку там концентрированный Кувер, и Beginnings, поскольку это действительно важная вещь, фиксирующая подытог творчества автора, перешагнувшего 50-летний рубеж.

Прочитал постмодернистский сатирический роман Gerald's Party Роберта Кувера – историю о грандиозной вечеринке, устроенной театралом Джеральдом для ближайших друзей и превратившейся в карнавал насилия, чревоугодия, блуда, вандализма и воровства после убийства всеобщей любимицы Рос. Живыми с вечеринки уползут далеко не все, от дома останутся разве что несущие стены, а Джеральд так и не сможет добиться задуманного на первой странице – изменить жене с красоткой Элисон.

Отличная книга, мне очень понравилась. С одной стороны, Кувер обыгрывает в романе сюжет камерного детектива: на вечеринке совершено убийство, убийца – кто-то из гостей либо хозяев дома, никто не может покинуть место преступления, полиции нужно вычислить преступника в ограниченное время. В отличие от классических детективов, где действие фокусируется на расследовании, в Gerald's Party убийство происходит после того, как вечеринка прошла условную точку невозврата и все перепились алкоголем до того, что никакая фокусировка на чем бы то ни было уже невозможна (надо сказать, Кувер здесь куда ближе к реальности, чем к реализму). Прибывшие в дом Джеральда следователь и пара полицейских вместо того, чтобы наводить порядок, всю книгу только повышают градус неадеквата, пытая и убивая гостей, что, впрочем, мало кого впечатляет – настолько все пьяные. Стоит сказать автору спасибо, что убийца все-таки нашелся; намеки на него разбросаны по страницам, но заметить их не так просто из-за водоворота событий, в которые вовлекается все больше заглядывающих на вечеринку знакомых Джеральда, знакомых знакомых, а потом уже и случайных прохожих.

С другой стороны, это ультимативная история-о-вечеринке: если вы любите сцены многолюдных попоек у Томаса Пинчона и Уильяма Гэддиса, читайте Gerald's Party – там все то же самое, только в концентрированном виде. Беседы за жизнь и искусство, амурные дела в укромных уголках и у всех на виду, ссоры и примирения, сальные анекдоты и совместные мочеиспускания в саду, очень много выпивки и нарастающая в связи с этим экзистенциальная энтропия. Кувер предлагает задуматься, откуда взялся обычай устраивать вечеринки и что стоит за традицией доводить дружеские встречи до непотребств, даже если гости – высокообразованные и благовоспитанные люди. Несколько близких друзей Джеральда и его жены погибли, дом разгромлен и разворован, но супруги принимают это спокойно, что позволяет говорить о вечеринке как о форме потлача – индейского ритуала щедрости, описанного в Homo ludens Йохана Хейзинги как образец игровой составляющей культуры. Вечеринки затем и нужны, чтобы сбросить с себя одежды цивилизации и погостить в доцивилизованном состоянии, разрушить старое и освободить место для нового, установить прямой, беспрепятственный контакт с Другим (набухаться, подраться, потрахаться, заблевать стол и сломать стул, в произвольном порядке).

С третьей стороны, Gerald's Party посвящен театру и театральности в жизни общества. Вечеринка, сращивает одно с другим Роберт Кувер, – это особое театральное представление, где гости и хозяева попеременно становятся актерами и зрителями. Джеральд старается выступать зрителем – вся история показана исключительно его глазами – но регулярно становится невольным участником то одной, то другой разнузданной сцены, попадая во все более смехотворные, неприличные и членовредительские ситуации. На первой трети книги на гулянку начинают проникать актеры, режиссеры и работники сцены из театра, где играла покойная Рос, и в их руках дом Джеральда преобразуется в театральные подмостки для импровизированных постановок соврисковой труппы вокруг трупа убитой коллеги.

Книгу можно было бы рассматривать как сатиру на американский театр, если бы гости не вели себя вровень безбашенно с актерами – скорее это сатира на американское общество, как у Гэддиса в "Распознаваниях", только менее напряженная по языку, менее озлобленная по авторской позиции, более прямолинейная по подаче и более уморительная по происходящему на страницах тотальному расколбасу. А жене изменять не надо, жена лучше, добавляет ко всем прочим вечериночным умозаключениям Роберт Кувер.

Прочитал аллегорический модернистский роман "Восхищение" Ильи Зданевича (Ильязда) – иносказательную историю о том, как Владимир Маяковский низверг традиции российской веры и культуры, овладел современной русской литературой, но ничего толкового сделать с ней не смог и только погубил зря своим мертворожденным творчеством.

Книга как книга, меня оставила полностью безразличным. Вполне обычным языком в романе рассказывается бытовая история некоего поселения горцев в неназванной стране и вмешательства в его тихую размеренную жизнь лихого человека, бывшего солдата, решившего стать разбойником. Читатель узнает, как эти люди живут, чем обеспечивают себя, что думают и чем их образ мысли отличается от мышления равнинных жителей, каковы их традиции и обычаи и как они взаимодействуют с изредка заезжающими к ним госорганами. За исключением отсутствия точек в конце абзацев ничего особенного в тексте нет, и поначалу приходится недоумевать, где тут, собственно, восхищаться творчеством знаменитого футуриста Ильязда, ночного кошмара верстальщиков и изобретателя олбанскава езыка?

Трактовать "Восхищение" как роман-с-ключом я догадался на моменте, где главный герой-разбойник подчеркнуто одевается в желтое – сцена проассоциировалась со знаменитой желтой блузой Владимира Маяковского, ставшей одним из самых скандальных элементов образа поэта (сегодня сложно понять, почему всех так заводила какая-то там кофта всего лишь желтого цвета). И тут все сложилось: горцы – литераторы (гора – понятно, поэтический Парнас), равнинные жители – обыватели, откуда в литературные круги время от времени вторгаются чиновники, бунтарь-разбойник – Маяковский, убитые им люди – воплощения российских традиций, силой взятая в разбойничьи жены девушка невероятной красоты – модернистская/футуристская поэзия. В злоключениях банды "Маяковского", видимо, зашифрованы реальные биографические факты, а в отношении к герою отражены оценки Маяковского современниками и как поэта, и как деятеля.

Проблема в том, что открытие аллегорического уровня истории не добавляет чтению интереса. Один футурист Зданевич (эмигрировавший) написал о другом футуристе Маяковском (не эмигрировавшем) книгу, что этот другой наделал много шуму, но растратил поэтический дар впустую. Ну и что? Роман вышел в год самоубийства Маяковского, отчего выглядит расширенной эпитафией от недоброжелателя – и ничем большим. Это явно не лучшая книга для знакомства с Ильяздом, так как в ней нет ничего, что хотя бы напоминало о его раннем буйном, безудержном футуристическом творчестве. Сухой, сдержанный, гладкий текст без каких бы то ни было аттракционов в сюжете и стиле. Восхищения не вызывает.