Психотерапия и привязанность

Интересно, какой стадией проживания горевания по «любящим» родителям является острое ощущение зависти к тем, кто получил опору в жизни безусловно и из любви, а не добирал ее по крупицам в течение долгих лет, уже после детства?

Торги? Гнев?

Не знаю, стадии могут и меняться. Но вопрос остается открытым. Знаком ли вам этот опыт? Последние недели что-то часто выносят в диалогах и материалах подобные переживания, и я уже задумываюсь почитать «Драму одаренного ребёнка» А. Миллер. Говорят, на редкость талантливый автор. Читали?

Ощущать, что нашёл своих - бесценно.
Это сразу +100500 к доверию.
А доверие, которое не только про надёжность и расслабление, оно ещё про возможность учиться друг у друга, развиваться вместе и прислушиваться к обратной связи без защит.

Но как мы это ощущение понимаем?

#коммуникация

Шопенгауэр известен еще и тем, что описал парадокс дикобраза — мы стремимся поближе друг к другу, но наша натура такова, что чем ближе мы, тем нам больнее; сближаясь, мы колем друг друга.

Цитирую (по вики):
«Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод.

— Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, — это вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: «keep your distance»! Хотя при таких условиях потребность во взаимном тёплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл.

— У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других.

— Шопенгауэр, Артур. Полное собрание сочинений / В переводе и под редакцией Ю. И. Айхенвальда. — М.: Издание Д. П. Ефимова, 1904. — Т. 3. — С. 923.»

***

Но мне кажется, что пора сказать и о другой дилемме: дилемме заложников-туземцев. Попробую превратить эту идею в притчу.

В одной далекой-далекой земле случилась такая история: военный самолет, пролетавший над ней, сломался и рухнул посреди джунглей. По счастливому случаю, все, кто был на борту, выжили. Груза хватало для жизни: одежды, топлива, лекарств, оружия и пропитания — всего было с избытком.

Так жили они долгие годы. Охотились, строили хибары, спали, жгли костры. И все было хорошо, пока во время охоты они не ушли слишком далеко от дома — туда, куда пока не ходил никто.

За густыми гудящими джунглями скрывалась просека — тихое место, чтобы остановиться и выдохнуть, провести ночь. Но стоило им сделать первый шаг из леса навстречу солнцу, как они заметили движение.

С другой стороны леса выходили Другие. Одетые, обутые, вооруженные, они вышли навстречу, одновременно, все вместе.

Заметив друг друга, они страшно испугались, начали кричать, и не понимая, что будет дальше, наставили друг на друга оружие. Замерли, ощетинившись стволами, и выжидали. Было тихо и тишина не приносила покоя.

День шел к концу, начинало темнеть, но никто не был готов опустить оружие.

На вытянутых дрожащих руках, растерянные и напуганные, они пристально вглядывались друг в друга, готовясь стрелять, лишь бы появилась причина. Их трясло, они слабели на глазах, но, сжимая зубы, возвращали себе крупицу сил и решительности.

Так прошел первый день: наизготовку, с направленным друг на друга оружием, снятым с предохранителя.

Они не решались смениться, ожидая подлости и вероломного нападения, но дальше стоять было никак: и те, и другие изнемогали от усталости, холода и голода. В их глазах, зудящих от пота и солнца, читался животный страх, смешанный с удивлением и ненавистью. Другие тоже задвигались — все происходило будто в отражении зеркала.

Сначала менялась одна группа — она стояла целую ночь и под утро некоторые упали без сил, затем сменилась вторая, третья, — день за днем менялись люди, передавая оружие из рук в руки, чтобы ни на миг не оказаться без защиты.

Шли дни, шли месяцы и годы. И жизнь обеих групп сместилась к тонкой черте между ними — вокруг этой незримой полоски организовался их быт: появились лачуги для отдыха сменщиков, склады, больницы, роддома, школы, и даже кладбища.

В большинстве исследований обнаруживалась связь между травматическими переживаниями в детстве и диагнозом ПРЛ почти всегда с сексуальным насилием.

Изучению той же проблемы посвящена работа с громким названием «"Истинные" и "ложные" воспоминания о сексуальном насилии над детьми и феноменологический взгляд Кейси на процесс запоминания».

По мнению J. Paris, все воспоминания пациентов с ПРЛ искажены когнитивными схемами, и "восстановленные воспоминания" могут быть особенно ненадежными.

К тому же считается, что у большинства детей, переживших тяжелую травму, не развиваются симптомы ПРЛ, формирование которого зависит от сочетания ранней (первые 5-7 лет) хронической межличностной травмы, врожденной эмоциональной уязвимости (высокая чувствительность, импульсивность) и отсутствия хотя бы одного стабильного поддерживающего взрослого.

ПРЛ и ПТСР представляют собой клинические состояния, которые не только часто коморбидны, но имеют ряд сходных симптомов: эмоциональную дисрегуляцию, импульсивность, диссоциативные симптомы.

[Психоаналитик] O. Kernberg утверждал, что суть ПРЛ заключается в нарушении интеграции идентичности: вследствие травматического опыта и использования диссоциации как защитного механизма - пациенты оказываются неспособны интегрировать различные компоненты "self" и значимых других в целостную идентичность.

Диссоциация при этом играет критическую роль, разрывая связи между опытом, памятью и идентичностью.

Диссоциативные состояния нарушают мониторинг источника памяти - способность различать реально пережитые события и их внутренние репрезентации или псевдовоспоминания.

Проблема диссоциативных ложных воспоминаний, отличаемых от намеренного вымысла и лжи, продолжает находиться в центре внимания современной психиатрии.

По мнению H. Dehon, высокие показатели диссоциации связаны с повышенным уровнем ложного воспроизведения критических стимулов и, что важнее, с ухудшением процессов мониторинга источника (source monitoring). Это подтверждает гипотезу о том, что диссоциация влияет не на активацию ассоциаций, а на неспособность отличить реально воспринятое от внутренне сгенерированного.

Доказана связь ложных воспоминаний с травматическим опытом, однако в таком случае возникает проблема - если ложные воспоминания включают в себя информацию о травме, то получается, что в памяти воспроизводится не травма, спровоцировавшая ревоспоминание, а другое событие.

Исследование K. Wilson и соавт., возможно, проливает свет на другой диссоциативный феномен, встречающийся в рамках ПРЛ - жалобы пациентов на "голоса и сущности в голове", поскольку доказано, что люди с высокими показателями диссоциативности склонны верить в паранормальные явления и сообщать о ложных воспоминаниях.

Это указывает на общую уязвимость к нарушениям мониторинга реальности.

Источник: Менделевич В.Д. Психопатологические пересечения пограничного расстройства личности и посттравматического стрессового расстройства: фокус на истинных и ложных ревоспоминаниях. Клинический разбор в общей медицине. 2025; 7 (8): 92-96.

#прл
#диссоциация

Мне кажется, часть наших проблем заключается в том, что мы не можем — не знаем, не понимаем, не помним, — отделить содержимое «болезни» и Я.

Старое деление: эго-дистонные состояния и эго-синтонные, или же чуждые и нативные.

Трудно не задаться вопросом, как часто мы принимаем за болезнь естественные особенности психики и, наоборот, проявления болезни за естественное состояние.

Отсюда хочется сделать движение в сторону хорошей диагностики, но будем честны: мы бесконечно далеки от «достаточно хорошей» диагностики в психологической практике. Чуть получше дела обстоят у врачебных специальностей и клинических психологов. У «простых» психологов диагностика — это интервью длинной в несколько сессий, при этом на первой и на пятой картины патогенеза сильно различаются и нетрудно в какой-то момент перестать понимать, что вообще происходит.

Я надеюсь, вы не согласны со мной и думаете иначе, и ваш опыт совсем другой. Это было бы просто чудесно. Но, боюсь, что положа руку на сердце, немногие из нас смогут сказать о чудесах диагностики.

Перечислить список симптомов — не научить. И дать два-три теста на 10-20 вопросов — не провести диагностику.

Диагностика — это альфа любой терапии и мне кажется, у нас она страшно проседает.

И ведь клиенты не способствуют в том смысле, что оказываются намного богаче и глубже протокольных предложений, а еще и коморбидность, а еще и ложь, а еще и сопротивление, а еще и стыд, а еще и ответственность, а еще и страх, а еще и тысяча факторов, влияющих на состояние.

Я совершенно уверен, что золотой билет авторитета, признания, благодарности и любви студентов получит тот проект или специалист, который научит ГРАМОТНОЙ и правильной диагностике. Это крайне важно — намного важнее бесконечных обучений «как работать с Х».

Пусть кто-то возьмет эту идею и превратит в реальность.

Нетрудно представить себе пограничное расстройство как массивное и устойчивое следствие длительного пребывания в травмирующей обстановке.

Опасность и угроза объективно присутствуют, они очень интенсивные (по уровню аффекта), но сугубо интерперсональные (межличностные) и чаще всего не несущие угрозы для здоровья.

Характеристики этой угрозы очень специфические: это непредсказуемая и непонятная опасность изначально, но со временем она становится понятной и предсказуемой, пусть и цикличной, небрежной и, главное, в большинстве случаев источником угрозы является близкий человек.

Иными словами я бы сказал, что ПРЛ как мы его знаем, — это следствие травмы длительного эмоционального насилия от близкого, не ассоциирующиеся с опасностью для тела. Телу ничего не угрожает, а вот психика 1) непредсказуемо 2) нерегулируемо 3) интенсивно перегревается.

Пограничное расстройство личности (ПРЛ) со времени его описания и включения в международные классификации психических и поведенческих расстройств остается одним из самых загадочных и дискуссионных феноменов в психиатрии.

До сих пор ведутся споры о его праве на существование и высказываются категоричные мнения о том, что «ПРЛ является ложным диагнозом, не подтвержденным наукой, от которого следует отказаться».

В рамках ПРЛ обнаруживается ряд парадоксальных с точки зрения классической психиатрии состояний:

1. Непонятно, если ПРЛ – это расстройство личности, которое должно характеризоваться устойчивостью и неизменностью, то почему в значительном проценте случаев при достижении взрослости происходят полное купирования симптоматики и фактическое выздоровление пациентов.

2. Неясно, если ПРЛ причислено к непсихотическому уровню психических расстройств, то почему в его структуре обнаруживаются «вербальные галлюцинации» и «квазипсихотические бредовые идеи».

3. Не объяснено, почему ПРЛ одновременно относят к личностному и биполярному спектрам психических
расстройств и в схемы терапии включают стабилизаторы настроения и антипсихотики.

4. В связи с выявлением в анамнезе пациентов с ПРЛ
психотравмирующих событий отсутствует единство взглядов по поводу того, считать ли ПРЛ «новой истерией» или разновидностью посттравматического стрессового расстройства (ПТСР).

Среди типичных феноменов особо выделяются истинные и ложные ревоспоминания и репереживания, дифференциация которых оказывается сложным процессом из-за отсутствия возможности подтвердить реальность событий, которые для пациента служат основой флешбэков и флешфорвардов.

Источник: Менделевич В.Д. Психопатологические пересечения пограничного расстройства личности и посттравматического стрессового расстройства: фокус на истинных и ложных ревоспоминаниях. Клинический разбор в общей медицине. 2025; 7 (8): 92-96.

#прл

К теме регуляции аффекта и стабилизации — скоро пройдет большой семинар от Джоани Спирингс. Это, кажется, ее второй семинар в русскоязычном пространстве.

Мне очень нравятся заявленные темы (аффективная регуляция, привязанность — точнее, альянс клиента и терапевта, и поиск опоры в работе), потому что это несущие стенки терапевтического процесса, но, иронично, им нечасто уделяют должное внимание, считая «ну это и так понятно».

Особенно интересна тема аффективной регуляции, потому что о ней говорят крайне мало и снова приходится информацию собирать по кусочкам, создавая мозаику из отрывков и представлений.

Организовывают EMDR-щики, но мне кажется, что подойдет всем. Посмотрите подробнее >> emdr-expert.pro/master-class-stabilizatsiya/

Программу скину в комментарии.

😐 Рождение дочерей меняет отцов

Обычно исследователи задают вопрос: как отец влияет на развитие дочери? Авторы новой работы перевернули его — а влияет ли сама дочь на поведение отца?

В трёх исследованиях с общей выборкой 1694 родителей обнаружился довольно последовательный паттерн. Отцы дочерей были сильнее привязаны к матери ребёнка, выше оценивали свою преданность отношениям, удовлетворённость ими и доверие к партнёрше. А сами женщины сообщали, что отцы девочек проявляют по отношению к ним больше поддержки.

Самое интересное — одно из исследований началось ещё до рождения первого ребёнка. До родов мужчины, у которых впоследствии родились мальчики и девочки, по качеству отношений практически не различались. Разница появилась уже после рождения ребёнка. У отцов дочерей уменьшались тревожность по поводу отношений и склонность избегать эмоциональной близости, лучше сохранялась удовлетворённость отношениями и усиливалась поддержка партнёрши.

Причём дело, судя по всему, не в том, что дочери просто делают мужчин более заботливыми. Отцы девочек не демонстрировали большей вовлечённости в повседневный уход за ребёнком или совместное воспитание. Различие обнаруживалось именно в отношении мужчины к матери ребёнка.

Авторы предлагают эволюционное объяснение. Для девочки поведение собственного отца может служить одним из ранних источников информации о том, насколько вообще можно рассчитывать на долговременные мужские вложения. Отец, который остаётся рядом с матерью, поддерживает её и сохраняет устойчивые отношения, фактически демонстрирует дочери: мужчины способны долго вкладываться в партнёршу и потомство. Поэтому естественный отбор теоретически мог сформировать у мужчин психологическую чувствительность к полу ребёнка — появление дочери несколько усиливает мотивацию сохранять отношения с её матерью. Причём мужчина совершенно не обязан осознавать такую причину собственного поведения.

Получается красивая обратная связь: мы давно знаем, что отец может влиять на будущую репродуктивную стратегию дочери. А теперь появляются данные, что сама дочь, в свою очередь, может менять брачную стратегию отца.

Впрочем, пока речь прежде всего о современных западных обществах. В других культурах, где иначе устроено распределение заботы между родственниками или существует выраженное предпочтение сыновей, такой эффект может оказаться слабее или вообще иметь другое направление.

И важное уточнение: исследование не демонстрирует, что «дочери спасают браки». Оно показывает, что пол ребёнка может быть одним из сигналов, под воздействием которых перестраивается психология отношений у самого родителя.

Для тех, кто знаком и/или использует PDM, новость: вышло новое издание, уже третье.

В русском переводе есть второе.

Мне сейчас интересна тема травмы, потому что в ней есть скрытая динамика, которую никто и никак не оценивает.

У меня созрело понимание травмы: это столкновение с опасностью тет-а-тет — никто не защищал, никто не объяснял, никто не утешал.

Тут сразу первый нюанс: травмой становится то, к чему нет никакой готовности и что не может быть полноценно усвоено как опыт. Поэтому нужен другой человек. Если говорим про детство, волшебник-родитель, которому дано действительно магическое право объяснять без объяснений и утверждать без оснований, без доказательств.

Травма постоянно «огибает» сознание и столь внезапна и «якобы» беспричинна, что ее проявления, при всем дискомфорте, кажутся нормальными, или «ну я такая», или «так всегда было», или «я таким себя и помню».

И ведь этому отчасти может способствовать окружение. В силу ряда причин, не все из них «окружающие — бесчувственные скоты». Во-первых, лимиты сострадания у всех разные и у некоторых людей очень ограничены. Во-вторых, соприкосновение с травматическим опытом легко обесценить из-за наших разных способностей жизнейстокости. В-третьих, заявления о травме могут быть столь смазанными в силу самого хаоса травмы, что их трудно понять и еще труднее выложить в общую картину. В-четвертых, петля обратной связи: неясные заявления о страдании — дистанцирование или уход — формирование внутреннего недоверия — еще большая неясность и непонимание себя.

Привожу вам пример, как “все хорошее” в нашей среде превращается в причину для травли. И, спасибо автору, можно увидеть механизм травли.

Поехали:

“Некоторые люди постепенно попадали в категорию «врагов». Тогда внутренняя граница между «нами» и «остальными» приобретала более опасное значение.

Сначала это были враги Антона — далекие от нас и проекта люди, с которыми он конфликтовал и которых считал неэтичными, опасными или просто плохими. Со временем «враги» начали появляться среди людей нашего профессионального сообщества, которых мы знали лично. Еще позже — внутри самого проекта.

Круг тех, кто мог оказаться по другую сторону, постепенно расширялся вместе с развитием проекта и его внутренних процессов.

Долгое время этот процесс запускал сам Антон. Если кто-то из «врагов» публиковал что-то, что его задевало, публикация быстро оказывалась сначала в рабочих чатах, а позже — преимущественно в «Своих». Антон приносил ее уже с определенной рамкой и понятным посылом, как к ней следует относиться. Он часто прямо просил нас поддержать его: прокомментировать ситуацию, поставить лайк или вступиться за ценности проекта.

Это повторялось снова и снова — неделями, месяцами, годами. Антон задавал рамку, через которую мы смотрели на происходящее. Есть несправедливость. Есть ценности, которые нарушаются. Есть человек, который их нарушает. Есть свои, которых нужно защищать. Есть те, на кого можно оправданно направлять свою агрессию.

Постепенно эта картина мира становилась нашей собственной. Теперь Антону уже не нужно было запускать процесс: мы сами воспринимали многие ситуации через усвоенную внутри группы модель «свои — чужие».

Со временем принести что-то в «Свои» мог любой из нас. Если кто-то из «своих» чувствовал, что на него напали, с ним поступили несправедливо или нарушили важные для ЧК ценности, включался тот же механизм. Мы вместе злились и защищали друг друга, а этот гнев постепенно выходил далеко за пределы чата.

Мы действовали сообща: шли писать комментарии этим людям, публиковали ответы на посты «врагов» в своих каналах, сразу ставили друг другу лайки под постами и комментариями, включались в конфликты, к которым изначально вообще не имели отношения.

Группа раз за разом направляла агрессию на конкретных людей. Участники присоединялись к чужим конфликтам, усиливали нападки и создавали ситуацию, в которой против одного человека одновременно выступало множество людей. Так защита «ценностей» превращалась в травлю.

Иногда травля больше напоминала преследование. Некоторые резидентки ЧК ловили «врагов» на каждом неаккуратном слове в профессиональных чатах и оставляли негативные комментарии”.

___
Механизм травли, как мы видим на примере истории выше, строится как поэтапная индоктринация группы: лидер задает жесткое разделение на «своих» и «врагов», регулярно вбрасывая в закрытые чаты триггерный контент с готовой интерпретацией (нарушение «ценностей», прямая угроза проекту) и прямым призывом к защите.

Годами повторяемая связка «несправедливость — легитимная агрессия» интериоризируется участниками настолько, что внешний стимул лидера перестает быть нужным: группа самоорганизуется в карательный орган. Любой рядовой участник начинает приносить новые мишени, после чего запускается скоординированная атака (массовые комментарии, публичные разоблачения, взаимная накрутка реакций), которая неизбежно перерастает из декларативной «защиты ценностей» в целенаправленный сталкинг и травлю одиночных целей превосходящими силами группы.

Примеров тому уже пугающе много: разрушенные терапии, эмоционально раздавленные клиенты, изгнанные с курсов студенты, сексуальные домогательства, нюдсы в рабочих чатах, сектантские кампании травли и преследований (вспомните, какую мерзость устроили против Е. Дашковой) — не говоря уже о прямых оскорблениях на языке, не имеющем ничего общего с коллегиальностью. Ведь если границы объявлены «холодом и насилием», насилием становится всё вокруг — и все вокруг “ранит” и “мне больно”.

Самое парадоксальное и опасное здесь в том, что культ «тепла» буквально кастрирует настоящую этику. Подлинная этика — это строгий, часто холодный инструмент регуляции власти, злоупотреблений и границ. В парадигме, где высший грех — это «быть нетеплым», реальные преступления годами заминаются, про них ведь не говорится даже, местность не картографирована ничем, кроме “мне больно”. Какой у этого итог? Настоящие жертвы настоящего харассмента, тяжелого эмоционального абьюза и грубейших нарушений сеттинга годами молчат в липком страхе и изоляции. У нас нет нормальных институтов расследования, нет протоколов обработки таких обращений, нет юридической ответственности — есть только не внушающие доверия междусобойчики.

А снаружи всё это выглядит чудовищно, мне кажется. Люди смотрят на скандалы внутри сообщества с закономерным недоумением и приходят к простому выводу: «да эти психологи просто поехавшие». И, положа руку на сердце, винить их за такой вывод трудно.

Нам пора перестать отводить взгляд и честно ответить себе на вопрос: кто мы есть как сообщество? В самом широком смысле, “мы, психологи, кто мы — и какими нам стоит быть, чтобы быть профессионалами?”. Потому что прямо сейчас наш коллективный «психологический возраст» подозрительно напоминает возраст подростков на пьяной вписке: вокруг гормоны, слезы, крики о вечной любви, дедовский самогон, абсолютная безответственность и свирепая стадность, в которой интересы толпы всегда важнее отдельного человека.

Достаточно давно я заметил любопытный перекос в публичных отношениях профессиональных сообществ и аудитории: весь лейтмотив коммуникации стал сводиться к «теплу». Во всех смыслах, кроме батареи.

Давайте разберем по порядку.

Что такое «тепло» в публичном поле? Штука аморфная, но если снять маркетинговую шелуху, то это максимально обтекаемая, неагрессивная форма контакта, настойчиво вовлекающая в слияние. Ее главные маркеры — бессистемная «безграничность» (нет ролей, нет рамок, нет правил, нет внятного целеполагания) и эмоциональный абсолютизм, когда чувства — и только они — объявляются высшей ценностью, а суть любого взаимодействия сводится к бесконечному утешению чужих аффектов.

Как это выглядит на практике? По-разному: от приподнимающих бровь манифестов вроде «🧡🧡🧡 мы такие теплые» до публичных дискуссий, где главной формой аргументации становится железобетонное «мне очень больно». Это коммуникация исключительно на языке переживаний с негласным требованием ко всем окружающим — “мои эмоции обязаны уважать, валидировать, бесконечно поддерживать на должном градусе и укутывать пледом”.

Но здесь возникает фатальная путаница контекстов.
Такая «теплота» нормальна, естественна и даже прекрасна, когда она спонтанна и разворачивается внутри очень близких, проверенных временем отношений. Позвали друга погулять, а закончили на рассвете, глядя на солнце и говоря о самом сокровенном — отличный пример. Но требовать того же самого от первых встречных людей в комментариях противоестественно. Это своего рода промискуитет, только эмоциональный.

При чем здесь психологические сообщества? С легкой руки маркетологов «через ценности» и прочих специалистов по монетизации чужих дефицитов нам продали идею продаж через оголенные нервы. Клиент должен не просто купить услугу или знания, он должен пережить экстаз от эмоционального накала самой покупки. Для инфобизнеса это привычно, но для академической и практической психологии — губительно.

Коллеги, снова рискну показаться бестактным: не знаю, как вы, а я в собственных чувствах стараюсь сомневаться как можно чаще. Эмоции — худший советчик на свете. Каждый практикующий специалист знает, насколько они бывают оторваны от реальности. Строить профессиональное поле на манипуляциях ими — гиблое дело, неизбежно ведущее к фрустрации и агрессии.

Что мы регулярно и наблюдаем: вспомните череду публичных склок, вспыхивающих из-за «нарушения тепла» — когда кто-то в комментариях посмел задать рациональный вопрос или проявить сдержанность и мгновенно был объявлен «абьюзером», ранившим чью-то хрупкую душу в комментах. Я сталкивался с этим лично. Думаю, вы тоже.

Из этого вытекает второе: ценности не продаются, они воплощаются. Культура потребления подменила бытие обладанием. Я не становлюсь хорошим другом от того, что купил книгу о дружбе; я не становлюсь зрелым терапевтом от покупки очередного курса. В этой парадигме люди покупают уже не метод и не знания — они покупают иллюзию принадлежности к «теплой стае», заменяющей семью.

И третье: любое сообщество, начинающее продавать обучение, неизбежно покидает жанр «уютный авторский блог» и переходит в статус институции. А профессиональная организация подчиняется не законам семейного чата, а юридическим нормам и профессиональной этике. Этика же — штука сухая, местами непонятная, но КРАЙНЕ важная. Она не про тепло, объятия и поглаживания; она про дистанцию, объективность и корректность.

(Да, этот упрек относится и ко мне лично. Я до сих пор ищу способ разрешить этот конфликт ожиданий, и всё чаще склоняюсь к возвращению в строгий формат «мой личный блог — это мое частное мнение, а не квази-институт»).

Меня по-настоящему тревожит то, что за этим хороводом инфантильного «тепла» закономерно рушатся базовые основы профессии. Когда стирается сеттинг и дистанция во имя «тотальной близости», следом сносит всё: телесные границы, половую неприкосновенность, конфиденциальность.

Часто желаемым результатом терапии является следующее открытие: мы – это не то, что с нами уже произошло, мы сами решаем, кем стать. Этот переворот в сознании невероятно важен, чтобы начать жить так, как мы сами хотим, и идти на риск, необходимый для реализации нашего потенциала. Другими словами, мы – это то, что мы хотим выразить через себя, а не то, что с нами когда-то произошло.

— Джеймс Холлис, «Внутренний компас. Найти ориентиры, чтобы обрести стойкость в эпоху неопределенности и перемен»

Знаете, что кажется любопытным?

Я думаю, что вклад в благополучие от тела и от психики примерно равный — именно в благополучие. Пропорции неблагополучия, конечно, разные.

Но если что-то болит в теле, лишь немногие из нас терпят до упора, до серьезного кризиса. Обычно добровольно идут к врачу и начинают длительную эпопею поиска лечения. И лечатся.

Но если болит «душа», она же «психика», все ровно наоборот: немногие идут за помощью и большинство терпит пока не случится что-то плохое. Культура заботы о психике пока еще не развита, внимания к ней мало и нередко от ее проявлений отмахиваются, как от назойливой мухи.

А ведь сами знаете, без нее никуда.

Но тут еще в чем дело: мы — я, ты, вы, мы, — до сих пор не знаем, что такое «нормальное» и «патологическое». Любая рамка, которая есть сейчас, не просто поддается критике вследствие своей глубокой неполноты, но и попросту держится на консенсусе. Как решили, так и считаем.

А, и врач на каждый орган найдется свой, иногда даже несколько. А на психику — один, два, три (если считать психолога «терапевтом»).

Если задуматься, есть ведь намного больше идей и убеждений, которые держат нас в состоянии постоянного внутреннего отчуждения от других людей. Их прямо на категории делить можно.

Моя история — к первой категории, про «помощь недоступна». Но в ней же есть и другие, вроде «просить = быть должным», и набившее оскомину булгаковское «никогда и ничего не просите, сами дадут», и «мне недостаточно плохо, чтобы обращаться за помощью», и знакомое многим «помощь, да не та»: советы, указания, паника, обесценивание, «не грусти».

Другая история — про собственную «плохость», идеи в духе «меня слишком много», «не хочу быть обузой», «узнают — отвернутся», «со мной что-то не так и они знают об этом». Про желание уменьшится до размеров макового зернышка.

Третья — про мораль и границы: «взрослые люди решают свои проблемы сами», «люди в своей сути эгоисты», «у других еще хуже», «я должен помогать, а не мне», «я уже все понял про людей», «сейчас не то время…», «жаловаться стыдно».

Любопытно, что пока писал эти фразы, я буквально слышал их озвучку десятками голосов — я видел людей, которые много и горько страдали, но убеждения вроде тех, что написаны выше, ставили их в тупиковое положение. Мужские голоса, женские, детские…

И самое тоскливое, что эти «штуки» не воспринимаются как сознательные убеждения — часто они подаются под соусом реализма, здорового цинизма, взрослости или хорошего воспитания. У них очень хороший костюм.

Но на деле, нет.

Это накопления горького опыта, способные лишь поддерживаться и укрепляться, нанося нам вред и разделяя нас с другими людьми.