Шопенгауэр известен еще и тем, что описал парадокс дикобраза — мы стремимся поближе друг к другу, но наша натура такова, что чем ближе мы, тем нам больнее; сближаясь, мы колем друг друга.

Цитирую (по вики):
«Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод.

— Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, — это вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: «keep your distance»! Хотя при таких условиях потребность во взаимном тёплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл.

— У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других.

— Шопенгауэр, Артур. Полное собрание сочинений / В переводе и под редакцией Ю. И. Айхенвальда. — М.: Издание Д. П. Ефимова, 1904. — Т. 3. — С. 923.»

***

Но мне кажется, что пора сказать и о другой дилемме: дилемме заложников-туземцев. Попробую превратить эту идею в притчу.

В одной далекой-далекой земле случилась такая история: военный самолет, пролетавший над ней, сломался и рухнул посреди джунглей. По счастливому случаю, все, кто был на борту, выжили. Груза хватало для жизни: одежды, топлива, лекарств, оружия и пропитания — всего было с избытком.

Так жили они долгие годы. Охотились, строили хибары, спали, жгли костры. И все было хорошо, пока во время охоты они не ушли слишком далеко от дома — туда, куда пока не ходил никто.

За густыми гудящими джунглями скрывалась просека — тихое место, чтобы остановиться и выдохнуть, провести ночь. Но стоило им сделать первый шаг из леса навстречу солнцу, как они заметили движение.

С другой стороны леса выходили Другие. Одетые, обутые, вооруженные, они вышли навстречу, одновременно, все вместе.

Заметив друг друга, они страшно испугались, начали кричать, и не понимая, что будет дальше, наставили друг на друга оружие. Замерли, ощетинившись стволами, и выжидали. Было тихо и тишина не приносила покоя.

День шел к концу, начинало темнеть, но никто не был готов опустить оружие.

На вытянутых дрожащих руках, растерянные и напуганные, они пристально вглядывались друг в друга, готовясь стрелять, лишь бы появилась причина. Их трясло, они слабели на глазах, но, сжимая зубы, возвращали себе крупицу сил и решительности.

Так прошел первый день: наизготовку, с направленным друг на друга оружием, снятым с предохранителя.

Они не решались смениться, ожидая подлости и вероломного нападения, но дальше стоять было никак: и те, и другие изнемогали от усталости, холода и голода. В их глазах, зудящих от пота и солнца, читался животный страх, смешанный с удивлением и ненавистью. Другие тоже задвигались — все происходило будто в отражении зеркала.

Сначала менялась одна группа — она стояла целую ночь и под утро некоторые упали без сил, затем сменилась вторая, третья, — день за днем менялись люди, передавая оружие из рук в руки, чтобы ни на миг не оказаться без защиты.

Шли дни, шли месяцы и годы. И жизнь обеих групп сместилась к тонкой черте между ними — вокруг этой незримой полоски организовался их быт: появились лачуги для отдыха сменщиков, склады, больницы, роддома, школы, и даже кладбища.