Anxious Autter

Ситуация, когда на нормальные обзоры не набирается, а за язык демон пустозвония тянет…

▪️ «Монстр: история Лиззи Борден»
Помните шутку из сериала «Дрянь», когда на вопрос о любимом «period film» героиня отвечает: «Кэрри»? Майкл Флэнаган, снявший новую адаптацию романа, теперь может спать спокойно, так как на поле появилось позорище, способное потеснить культовый хоррор Стивена Кинга. И, казалось бы, живём в двадцать первом веке, однако некоторые опусы оставляют впечатление, будто по-прежнему бытует мнение, что у женщин вместо ног на самом деле хвосты и, если бегают, то у них выпадает матка.

▪️ «Томми и Таппенс»
Британцам надо прекращать снимать экранизации этой серии Агаты Кристи, так как персонажи до одури скучные. А здесь ещё и фантастически тупые, хотя один из них – автор детективных романов. Просто представьте, что есть убийца в костюме кролика, в котором не видно лица. Представили? Вопрос – что даёт костюм в подобных историях? Ага, уже поняли. Нашим доморощенным сыщикам понадобился целый хронометраж. Делайте выводы.

▪️ «Гангстерленд»
Давно не лицезрела столь феноменальный мискаст. Пирс Броснан и Хелен Миррен сменили агентов и теперь продаются лишь в паре, в стиле скидочного «два по цене одного»? Потому что иначе объяснить присутствие в кадре невозможно. Броснан в принципе никогда не умел играть, а здесь вовсе впадает в пошлые маньеризмы, провоцирующие ирландский испанский стыд. Том Харди же выглядит гораздо счастливей в рекламе шампуня для собак даже при том, что здесь надо просто по ходу действия хмыкать. Гаю Ричи и его команде пора выбрать других товарищей для эксплуатации, аристократов и мафию до vulgare докатал.

White Blood от L’Entropiste – примерно три минуты фруктового коктейля и клубничной жвачки, воссоздающие образ пляжной вечеринки, а затем затяжное падение в мускусную, беспредельную белизну. Белизну фанатично накрахмаленную и стерильную до шипения, будто в нос ударило хлоркой из бассейна, от чего моментами ждёшь – сейчас как крикнут из противоположного конца коридора: «Эй, не ходи по помытому!». Подобное сочетание перламутра мыльной пены и стероидного блеска напоминает об Acne Studious, где персиковому соку в антагонисты поставили ультразвуковую чистоту в стиле sci-fi. Переход же от поп-арта с эффектом маракуйи и молочной пеной столь безапелляционный, от чего кажется, что по пути, где-то на сюжетном повороте, потеряли целую сцену, объясняющую стремительное преображение героини из «Барби Малибу» в «clean girl». Программа защиты свидетелей? Гормональный сбой? Просто переходный возраст? Или парфюмерная метафора похмелья, когда за сладкую ночь веселья платишь утренним ощущением, словно глаза протыкают раскалённой кочергой и на свете не осталось ни одной капли пресной воды?

Есть особый кайф в том, чтобы в дождь носить колкие ароматы. Например, Bohemien становится очень острым, зелёным, травным, ощущение, будто пьёшь ликёр Шартрез, наблюдая за тем, как через не хочу плавятся скульптуры из изморози.

Пересмотрела экранизации «Ребекки», чтобы убедиться – ни одна не устраивает. Хичкок постарался, но его пасторский взгляд лишён декадентского надрыва, мини-сериалы слишком отдают книгами в мягких обложках, а та пластмассовая, что от Нетфликс, вовсе заслуживает лишь половины строчки упоминания. И, ладно, сюжет знаком по другим готическим повестям, вся морская соль и «terror» в работе с пространством. От адаптации романа ждёшь чего-то в стиле «Невинных», снятых по «Повороту винта», зловещих грёз и ускользающей из-под ног почвы. Потому что «Ребекка» – «Красавица и чудовище» для взрослых. Потому что Мандрелей – зачарованный замок, где стол ломится от еды, есть западное и восточное крыло, сомнамбулический бал-маскарад, розарий и ядовитые рододендроны, тёмные и светлые тропы, вампирическая злодейка, скульптура фавна, ослепляющие туманы, бури, скелет на дне и так далее. Время в романе волшебное, застывает в духах с нотками азалии и закупоренных комнатах поместья, пытается утечь вспять и наносит сладко-горькие удары в одурманивающих ароматах цветов. Необходимо магическое мышление Кокто или языческий романтизм Кэмпион, чтобы перенести историю на плёнку.  

P.S. Есть интересная конспирологическая цепочка. Дафна дю Морье была одержима жизнью Патрика Бренуэлла Бронте, одиозного брата сестёр Бронте. Что не удивляет, так как отвечал образу байронического героя. Писал стихи. Пил. Употреблял опиум. Умер в тридцать один год (предположительно от туберкулёза). В 1960 году выпустила его биографию под названием «Инфернальный мир Бренуэлла Бронте», скорее художественное произведение по мотивам реальных событий, нежели документалистику. Так вот, есть теория (мало, чем подкреплённая, но отвечающая принципу правдоподобия в искусстве), что история из «Выпускника» (роман выпущен в 1963, экранизация с Дастином Хоффманом и Энн Бэнкрофт – в 1967) вдохновлена отношениями Бренуэлла и Лидии Робинсон, жены преподобного Эдварда Робинсона. Вымысел ли бредовых фанатов – чёрт разберёт, однако материала уже хватает на модернистский сценарий.

Нормальные люди: Осенью планируют покупать изысканные, фруктовые шипры или что-нибудь «на уютном».
Я (восстав с постели с головной болью и базаровским настроением препарировать лягушек): Fathom V… Пора подумать в его сторону… И пусть друзья говорят, что моему психотипу противопоказан.

Fathom V столь ядовито-зелен, столь уныл, столь эсхатологически горек, что не может не разъедать воображение, свойственное депрессивному шизоиду в лице покорного автора графоманского блога. Цветочные короны морских дев, утаскивающих моряков на дно. Хищные растения, перевезённые в оранжереи на расхлябанных от дождей британских землях и теперь мстительно, исподлобья поглядывающие на хозяев. Стены викторианских домов, покрытые краской с мышьяком. Водоворот меланхолии, или счастливого финала не предвидится.

При том, что остальное у BeauFort с трудом выдерживаю. Концептуально – да, прекрасно, роман «Иерусалим» Алана Мура, алхимически расщеплённый на главы в форме духов. Носить – недостаточно нужных гормонов, чтобы вытянуть 50 оттенков кораблекрушений и экстракт Гая Фокса…

Настал «сезон пачулЕй!». Достаю любимок всех мастей: землистые, шоколадные, с оттенками глиняных черепков, подлесков или настоек из мумий, роковые, еле держащиеся на ногах, вампирские, диковатые и богемные.

Другу на днях дали важное задание – забрать ребёнка из детского сада. Беседа с воспитательницей получилась краше анекдота.

– Ваш?
– Ну, вроде наш...
– Он укусил девочку на прогулке.
– А! Тогда точно наш! [После пары секунд, потеряв надежду увидеть хотя бы улыбку на суровом лице женщины] Да чего париться? И меня постоянно дома кусает! Показать бок? [После ещё пары секунд в атмосфере испанского стыда] Слушайте, исторически сложилось, что мальчики странно выражают влюблённость. Марфуше [жене] в пору букетного периода подарил Вавилонскую башню, сделанную из сворованных из отелей пепельниц. Вряд ли сильно обрадовалась...
– Давайте лучше и поговорю с вашей женой... [Бросая взгляд на ноги ребёнка] Вы же знаете, что правый кроссовок надевается на правую ногу? И аналогично с левой стороной?
– Серьёзно!? А то недоумеваю, чего у меня пальцы вечно натёрты!

В приватном разговоре с мамой «мальчика-челюсти» воспитательница попросила отстранить папу от вопросов по детскому саду, так как «без сомнения неспособен адекватно оценивать кризисные ситуации». «Назвали "неадекватным"? Красота! Последний раз это слышал от тётки, когда неделю представлял себя торшером и ходил повсюду с абажуром на голове. Ещё она утверждала, что в башке смесь опилок и асбеста» – с юмором прокомментировал он.

В детстве на середине сентября, если погода была столь же сахарная, вечерами запутывалась в хитросплетениях пространства и времени. Казалось, что в сумерках выходил из строя внутренний компас, лопались песочные часы, тектонические плиты соскальзывали и иголка ума слетала с пластинки осени, чтобы отпрыгнуть назад, в теплицу августа. Наблюдала за собой со стороны, как иногда пишут в спиритических книгах о внетелесном опыте, существовала тут и там, расщепившись на материальное и нематериальное естество. Внизу находилось «Я» в плотной шкурке школьной одежды, а вверху – ворсистый воздух, уже отбитый от пыли ветром, переставал пахнуть листьями, землёй и металлом, наливаясь вновь ароматами мёда и сена в экстатическом приступе. Моментами игральная карта переворачивалась, из-за ольфакторных иллюзий чудилось, что будущее – грёзы, что по-прежнему обёрнута в парчу лета и в полудрёме мастерю диковинное оригами далёкого «сегодня».

Теперь подобные опыты практически не случаются, но иногда могу воссоздать при помощи духов. Той же Romanza, кидающей дротиком точно в адреналиново дребезжащие ульи и сердцевины цветов. Создаёт параллельную реальность с пёстрым шатром, где прячутся фокусники-алхимики, способные превращать бутон нарцисса в раструб граммофона и запускать вселенную вспять.

Вселенной управляет ирония. Ведь, как иначе объяснить, что на жеманной лекции «Репрезентация феминности в искусстве» произошёл поединок двух женщин.

Вечер обещал быть томным, но на мероприятие просочилась первобытная тень. В одной стороне ринга представительница женского пола, которую в том или ином виде встречал на пути каждый: очень уверенная в собственных чарах и верящая в духи с феромонами, зависима от коротких ярких платьев и макияжа «а-ля рококо, мало штукатурки – моветон». Кружила по помещению, словно Афродита, сошедшая к смертным на уикенд, и пыталась втянуть в липкие силки флирта редких джентльменов, пришедших обсудить прекрасное. «Есть бабоньки, не обладающие правильными флюидами, у флюидов должны быть сосочки» и «Моя ведущая планета – Венера, пылкости не занимать» – вырывалось из пунцовых уст, что делало идеальной жертвой английских детективов, где слишком распыляющихся находят с ножом в спине в кладовке с джемами. Особенно нервировала хозяйку встречи, пример сдержанности чувств, чью невозмутимость предавала лишь всё чаще пульсирующая на лбу вена. Однако не она привела сюжет к кульминации. С другой стороны оказалась женщина, чья корпулентность и взгляд прибабахнутой кукушки могли сделать героиней скандинавских мифов в сверкающих латах и с крыльями. Пошла в атаку с лаконичным: «Твой пьяный базар уже поперёк горла» – чтобы после короткой перепалки получить плевок Шардоне в переносицу. Дальше всё напоминало битву Кинг Конга и Годзиллы: босоножки сворачивали щиколотки, сумками и клатчами с металлическими застёжками наносились удары в голову, накладные волосы эффектно взлетали и падали на пол. Символизма придавали конфликту слайды с полотнами, запечатлевшими муз в кошачьих позах или кокетливо покачивающих тапки на ногах. Травмированные джентльмены старались стоять, не двигаясь, и смотреть, не мигая, будто претворяя в жизнь заклинание «Чур меня». Остальные дамы в мыслях сокрушались об отсутствии пива и чипсов. Был вызван охранник, который отказался рисковать вставной челюстью и позвонил в скорую. У врачей на лицах читалось оскорблённое: «И какого чёрта вызвали? Здесь нужны мозгоправы!» – поэтому выдали по целительному подорожнику и упорхнули в ночь.

Когда все расходились, женщина в интеллигентных туфлях на каблуке «ни туда, ни сюда» тактично заметила: «На Стравинском тоже дрались стульями». На это хозяйка встречи только по-драконьи выдула воздух ноздрями, как бы отвечая: «Если не можем перевести ситуацию на нейтральные разговоры о крикетным матчах и сэндвичах с огурцом, то давайте просто молча разойдёмся». Потому что, правда, не могли, полулысые борцы за права с синяками и раскуроченными губами были похожи на персонажей «Острых козырьков». О феминности же в искусстве, конечно, ничего не узнали.   

В плане «Перечитывать Дафну дю Морье до посинения» возникли душистые изменения...

Принято считать, что в 90-х Дисней от коллапса спасла «Русалочка» (и запустила эпоху Ренессанса), хотя, если присмотреться к мультипликационному ландшафту 80-90-х, благодарить скорее надо Роберта Земекиса и «Кто подставил кролика Роджера?». Из-за взрослого юмора фильм решили подать под дочерней маркой Touchstone Pictures и даже смиксовать своих персонажей с персонажами других студий (например, маскоты Багз Банни и Микки Маус в первый и, пока, единственный раз появляются вместе в кадре). Что, надо отметить, подвиг для тех, кто без устали и в компании беспощадных юристов бдит за интеллектуальной собственностью. Успех предприятия обеспечил классической анимации ещё чуть-чуть времени перед приходом компьютерной эры.

Создатели «Гадкого койота» вдохновлялись картиной Земекиса, однако вечно голодный изобретель с хвостом вряд ли возродит моду на рисованную анимацию или вернёт адреналина Looney Tunes, как это сделал «Космический джем». Несмотря на это, всё равно чудо, что картина добралась до проката, а не была отправлена в налоговое чистилище. Да, ограниченный бюджет очевиден: мультяшных персонажей значительно меньше, плосковаты с драматургической и технической точек зрения, гэгов недостаточно для полного комического эффекта, сценарий простенький. Но есть в адаптации шуточной статьи из журнала «The New Yorker» моменты, заставляющие унылого миллениала относится с теплотой к конечному результату. Может, потому что именно с героем Койота, бросающего вызов здравому смыслу и гравитации, теперь легко себя ассоциировать – тощий, уставший от некачественных товаров, без перспектив... и принципиально отказывающийся сходить с дистанции. Он демонструет форму тупой витальности для тех, кто ментально пересёк экватор.

Как сказали, что тема аромата Ricordi d’Estate ’83 – ностальгия, то вспомнила «Sapore di mare» (или «Time for Loving»). Смотрела много лет назад с английскими субтитрами, когда помогала коллеге писать работу о репрезентации ностальгии в кинематографе. В одном из отзывов называют «”Американскими граффити” в итальянском стиле», хит проката 83-го года, породил жанр ностальгических комедий в Италии, обзавёлся сиквелом. В общем, идеальный референс. Действие происходит в двух периодах – 60-х и 80-х. В 1963 году герои отдыхают на пляже в Тоскане, переживая неповторимое лето любви, а через двадцать лет встречаются, чтобы оглянуться с грустью на беззаботное прошлое. И, ожидая новинку Arte Profumi, готовилась к тому, что станет парфюмерным саундтреком, будет пахнуть старомодным солнцезащитным кремом, морской солью, тропическим коктейлем, ощущением загорелой, умасленной кожи… Однако ждал сюжетный поворот...

На мне Ricordi d’Estate ’83 раскрывается больше гурманикой, а не отпускной солярностью. Пахнет рисовым пудингом, овсяным печеньем, засахаренными лепестками белых цветов, взбитыми сливками, пломбиром и капелькой бренди. В нём есть сексуальность, но не пляжная сексуальность, не сексуальность дионисийская. Это сексуальность Найджелы Лоусон, «гуру эротической готовки», как величают сладострастные британские газеты. Будто устроила для близких «Вечер Италии» и готовит десерт, который вознесёт на вершину блаженства, оторвёт от бренной земли и отправит прямо в космос, взбитый венчиками человеческих фантазий.  

Успех водевиля под названием «Король тигров» заключался в том, что одна половина персонажей напоминала придурка Шона из «Тоня против всех», вторая – злодеев и чудиков из «Семейки Аддамс», а основная тема звучала примерно: «Безумие и идиотизм заразны, от поехавших головой лучше держаться на максимальном расстоянии». Потом Эрик Гуд снял менее вирусного «Сумасшедшего шимпанзе», а сейчас в эфире последняя часть триптиха – «Божьи чудовища» про рынок рептилий. Прежнего уровня гротеска и сенсационности не наблюдается, зато теперь действующие лица сбежали из мюзикла «Чикаго» и есть отчётливая тема зависимости от адреналина. Все продавцы, искатели и заводчики змей, черепах, игуан в сериале – игроки и эволюция не исправит, только могила. Они будут изобретать мошеннические схемы, провозить редкие экземпляры в трусах, подкупать, чтобы всегда испытывать судьбу на прочность. Если же в «Короле тигров» животные что-то должны символизировать, то в «Божьих чудовищах» им приготовили роль товаров, обеспечивающих миллионные обороты. И само по себе уже завораживает, когда в эпоху виртуальности, этого царства проекций и иллюзий, успешно вещественными продолжают быть именно рептилии, крайне далёкие от милых котиков. Им, конечно, подобное положение никак не помогает, но иронией пахнет за версту, как от вольеров с дикими животными.

Духи для тех моментов, когда чувствуешь себя бархатной софой «с историей», как иногда загадочно пишут в антикварных каталогах.

Coco Mademoiselle Crush Absolu (нейминг, сакреблё, синдром Туретта на парфюмерном) – нынешнее кино от больших студий. Гиперактивно. Дофаминово. БАДово. Пепсикольно. Знакомо.

«Absolu» понятно, какие цели преследует запуск комиксовой версии, от чего не совсем ясно, зачем ей посвящено столько дотошных обзоров. Чтобы поплакать о Шанель? Чтобы похлопать Шанель? Чтобы в очередной раз конспирологически порассуждать о перспективах рынка или отработать респектабельную рассылку? В сухом остатке композицию обыкновенно докипятили до актуальных запросов потребителей, добавив радиоактивной стойкости, шлейфа и клинического эффекта выделения слюны от сернистых фруктовых нот. Прежние Coco Mademoiselle (кроме, наверное, Privée) тоже не отличались робостью, являя пример духов для блистательных и зубастых карьеристок, однако теперь впитывается в поры, волосы, одежду с упорством сталкера. Скучно, как и практически со всем на уровне люкса, и потенциально коммерчески успешно, поэтому могло бы величаться «Coco Mademoiselle Profitable Yeah».

Жаль ещё от того, что много эфирного времени уделяется продуктам от больших брендов, а маленьким или новым штукам чаще оставляют слоты в виде коротеньких рецензий в стиле рубрики: «Промежду прочим». Лучше бы прочла крышесносное о чём-нибудь неведомом, нежели врезалась в очередную статью о Coco Mademoiselle или L’Heure Bleue.

Однажды, когда было лет пять, проснулась очень рано в выходной. Сначала долго ворочалась, пытаясь вновь заснуть, но бросила затею и включила телевизор, попав на зернистую передачу американского проповедника. На фоне размытого задника с пальмами и синтезаторной, приглушённой музыки, рассказывал о вере и продавал Библии с комментариями. Это показалось странным, от чего на минуту померещилось, будто по-прежнему сплю. Полагала, что Библию, так как священная книга, нельзя купить. Растёт на деревьях или материализуется из воздуха, потому что Богу не нужны деньги (а в те годы была уверены, что Библию буквально написал Бог). Поэтому с целью получить ответы в летние четыре утра пыталась дозвониться представителю Бога из экрана, однако, конечно, на том конце не раздавались даже обнадёживающие гудки.

Примерно такое же двойственное чувство вызывает фильм «Глаза Тэмми Фей». Картина мало примечательная, не дотягивает до «Умереть во имя», высмеивающего патологические тяги к жанру тру-крайма и телевизионной славе, и ничего неожиданного не говорит о людях, послуживших вдохновением. Но в самой традиции телепроповедников уже заложен драматургический конфликт, что спасает от фиаско. В одной из сцен героиня «прихожан» называет «зрителями», раскрывая фокус. В стране, где шоу – первая религия, остальным приходится подстраиваться под паству, любящую глазами и ушами. Песни с цепкой лирикой. Ослепительные блёстки. Маппеты. Продажа сопутствующего уместного и неуместного товара. Каждая проповедь должна быть маленьким бродвейским мюзиклом, иначе заблудшие души повернут голову в сторону чего-нибудь другого на арене развлечений. Тэмми Фей и её муж были инфлюэнсера задолго до того, как слово стало нарицательным. Доверие к ним обеспечивалось тем, что создали муляж своего брака для телевидения, делясь радостями и трудностями с теми, кто за ними следил из гостиных домов, ждал чудес и перечислял деньги. То есть делали то, чем занимаются сейчас блогеры – пытались «продукты» подавать через аутентичность и личные мыльные оперы. И не имеет значения природа продукта, капкейки ставились рядом с благодатью и христианским парком аттракционов. Получается, лжепророки оказались настоящими гениями маркетинга, что для страны, где вторая религия – реклама, оказалось точным попаданием в целевую аудиторию...

Случился примечательный четверг.

Утром на автобусной остановке поймали «индуистские» просветители, пытавшиеся через разговор о любимом занятии продать книгу очередного гуру (пример оффлайн применения принципа нативной рекламы), а затем на другой остановке угодила в поле зрения цыганки, начавшей в готическом стиле: «Ждёт что-то плохое…», а в ответ получившей: «Невероятная дальнозоркость… А новости будут?» – так как напомнило о юмореске Дары О’Бриэна, где рассказывал о сеансе провидца, который поинтересовался в католической Ирландии: «Терял ли кто-нибудь сегодня Мэри?». Уже днём получила от мало знакомого человека: «Знаете, вам надо прекращать писать… Делаете это объективно плохо, оставьте занятие более талантливым или просто способным. Как и почему вас читают?». После почувствовала себя Джейн Боулз, которой с идиотским упорством пытались донести, что её книга – туфта и недоразумение. Вечером же, выходя из метро, встретила импозантного мужика. Сидел без обуви на лавке. Словно колосья на несмелом ветру, покачивался в такт музыке с другого конца шоссе. Хорошо шлейфил парами санитайзера алкоголя. Рядом с ним лежал скиапареллевский букет из ярко-розовых цветов, растущих вдоль рек, пахнущих детским шампунем и дарящих иллюзию умытости вселенной. «Бобрый… Добрый вечер!» – сказал мне, приподнимая полосатое кепи. «Здравствуйте» – ответила я, задумчиво проходя мимо. «О! Возьмите букет, девушка… Букет! Девушка… Возьмите…» – доносилось потом ещё долго в спину. 

Есть несколько терапевтических сериалов, которые пересматриваю, когда тревожность становится невыносимой. Один из них – «Большая буква Р». 

Странная штука для американской драматургии на стыке плюшевости ситкома и сардонической комедии о страхе смерти. Каждый раз, когда история про рак пытается вырулить в комфортное, телевизионное зрелище, сценаристы ставят палки в колёса и возвращают к правдоподобию. Что жизненно, так как эмпирический метод показывает – сказочный финал обычно лишь антракт между двумя конфликтными ситуациями. Героиня в неподражаемом исполнении Лоры Линни кочует из бытовой идиотской проблемы в абсурдную, по ходу пытаясь осмыслить и поставленный диагноз, и идею конечности. Выйти хотя бы в ноль получается с переменным успехом, ведь болезнь не ноша только больного, влияет на всех близких: сводит с ума, заставляет впадать в агрессию, апатию, панику, метаться в агонии. И хотя в теории «Большая буква Р» должна угнетать, в реальности срабатывает антидотом. Может по причине того, что не пытается подслащивать, не превращает персонажей в болванки с тамагочевскими реакциями, не делает героиню жертвой, святой или супервумен, но показывает обычным человеком, который зол и растерян одновременно. Практика общения с онкобольными доказала, что последнее чего хочется при лечении – быть символом чего-либо (стойкости, мудрости, сопротивления) или субъектом для страховой. Борешься как раз за то, чтобы остаться человеком с характером, привычками, достоинствами и недостатками, а не сухой подписью на очередном бланке с нечитаемыми юридическими и медицинскими формулировками. 

Шаг за шагом не воспроизведу самое первое 1 сентября, однако до сих пор хорошо нащупываю детали. Тёмно-синее платье с белым воротничком, в котором чувствовала себя пуфиком, обтянутым бархатной тканью, неудобные лакированные туфли, сочившиеся самодовольством, плотные колготки, провоцирующие чесотку, два банта, придающих голове вид пирожного с заварным кремом. До неприличия огромный букет напоминал дубину великана. Я, потея и нервно дёргаясь, перекидывала его с плеча на плечо, пока слушала речи с торжественной линейки и думала: «Если кинуть на свадьбе, то потенциальную невесту легко и травмировать». Утешало лишь то, что далеко не у единственной родители пытались перещеголять других краткосрочной растительностью. Почти не улыбалась и не смеялась, так как недавно в одной из стоматологических клиник испортили зубы и из-за чёрных дыр рот стал похож на клавиатуру пианино (вынужденная привычка не проявлять радостных эмоций создала на годы репутацию ребёнка болезненно застенчивого). Школа была новая, внутри до цикадных вибраций в желудке пахло штукатуркой, краской, линолеумом, а в кабинете затем ещё шкафами, обложками для тетрадей, мелом и цветами (преимущественно хризантемами и розами). Редко оказывалась среди сверстников, поэтому одноклассники, будто инопланетяне, и пугали, и вызывали приступ любопытства. У классной руководительницы же были пушистые духи с персиковыми нотками и костюм в полоску, от чего казалась мне Кейт Уинслет из «Титаника». Она красиво писала на доске и в тот момент, когда дамская буква «а» перетекала в дорическую «т», хотелось когда-нибудь писать также изящно (не сбылось, письмена на любой поверхности – пьяный терапевт со сломанной ведущей рукой).

И, хотя сейчас с ностальгией вспоминаю тот день, школу не любила. Знаю, что ночью, как и всегда, приснится. Полная коридоров в оттенках яичной скорлупы, сернистых потных пятен на блузках, двойных листочков с поведением надоедливых чаек, проваленных контрольных по математике, потерянной обуви из сменки и коверканий фамилии…