Межкульт

Замкнутая экосистема может существовать десятилетиями и одновременно производить очень убедительный рассказ о собственной нравственной исключительности. Именно поэтому я не могу отнести этих людей к моим любимым «маленьким людям».

Маленький человек ничего у мира не отнимает.
Но тут перед нами человек институции. Он занимает место. Получает ресурсы. Участвует в распределении ресурсов. Оценивает молодых исследователей. Решает, что достойно финансирования, куда стоит ехать, что считается серьезной публикацией, какие амбиции являются «правильными». И собственную осторожность он способен превратить в норму для остальных. Это принципиальная разница.

Можно жить маленькой жизнью. Но жить мелко — другое.

Жить мелко — это когда ты сам не хочешь выходить за пределы своего круга и одновременно объясняешь человеку, который хочет, что его желание смешно, тщеславно или морально сомнительно. Когда собственную профессиональную инерцию называешь принципиальностью. Провинциальность — независимостью. Страх конкуренции — критикой системы. Отсутствие международного присутствия — сопротивлением англосаксонской гегемонии.

А потом всё это заворачивается в красивую бумагу французской интеллектуальной исключительности: мы просто другие, у нас другие ценности, нам ваши рейтинги не нужны, нам ваши американские конференции не нужны, нам ваши журналы не нужны.

Возможно.

Только тогда не надо удивляться, что за пределами собственного пространства вас просто не видно.

И вот этот типаж — не чеховский человек в футляре. Человек в футляре хотя бы трагичен. И не «маленький человек»: к маленькому человеку у меня слишком много нежности.

Это «человек, который живет мелко». Потому что проблема здесь не в масштабе карьеры и не в количестве публикаций. Проблема в другом: имея возможность открыть окно, человек годами держит его закрытым.

Хочу поговорить о менталитете довольно большой части французского общества. (Да, я знаю, что слово «менталитет» в приличном обществе не употребляют. Но это мой Telegram, а не научная статья.)

Я очень хорошо отношусь к тому типу человека, которого в русской литературной традиции принято называть «маленьким человеком». Это может быть человек без больших амбиций в современном смысле слова. Он не хочет руководить институтом, строить personal brand, собирать регалии и объяснять окружающим, насколько он успешен. Ему нравится сидеть в своем углу и глубоко разбираться в каком-нибудь одном вопросе. Иногда он совершенно не приспособлен к практической жизни. Иногда смешон. Иногда наивен. Но за этим может стоять огромная внутренняя жизнь, фундаментальные знания, независимость суждения.
Я таких людей люблю. В университете я всегда дружила с такими ребятами. И вообще всю жизнь рядом со мной есть люди этого типа. С ними интересно.

Во Франции я столкнулась с совершенно другим типом, который внешне иногда на него похож, но на самом деле является его противоположностью. Это не маленький человек. Это человек, который живет мелко.

И вот этот тип я действительно не переношу.

Особенно хорошо он виден в государственных институциях и, поскольку это среда, которую я знаю, — во французском университете.

У человека есть постоянная позиция. Государство гарантирует ему работу. У него есть лаборатория, инфраструктура, профессиональная среда, доступ к студентам, конференциям, библиотекам, финансированию. У него есть интеллектуальные способности. У него, наконец, есть профессиональная обязанность производить знание и участвовать в научной жизни. Казалось бы: перед тобой практически идеальные условия, чтобы делать серьезную работу.

Но нет.

Человек создает вокруг себя маленький, безопасный и самодостаточный мир.

Зачем пытаться опубликоваться в международном журнале, где тебя будут читать люди за пределами твоего круга? Можно десятилетиями публиковаться в изданиях собственного профессионального окружения. Зачем ехать с докладом в США и проверять свои идеи в совершенно другой академической среде? Можно поехать в Лион и поговорить с теми же людьми, с которыми разговариваешь последние пятнадцать лет. Зачем думать о международной видимости, цитируемости, о присутствии в глобальной дискуссии? Всё это можно объявить сомнительными англосаксонскими метриками и продолжить жить ровно так же.

Самое удивительное начинается, когда рядом появляется человек, который хочет попробовать иначе. Я прекрасно помню реакцию, когда собиралась на конференцию в Америку. На меня смотрели примерно как на человека, решившего добраться до Луны на велосипеде.

И это не всегда обычное отсутствие амбиций. Отсутствие амбиций меня как раз совершенно не раздражает. Меня раздражает следующий шаг: превращение собственной ограниченности в моральное превосходство. Вот это уже очень французская институциональная история.

«А я никогда не платила за публикацию». Произносится это иногда таким тоном, будто человек только что сообщил, что за всю научную карьеру ни разу не принял взятку.
Хотя речь может идти об обычном APC в международном open-access журнале: статья проходит редакционный отбор и peer review, а после принятия возникает стоимость открытой публикации. Можно спорить с самой моделью APC — и оснований для такой критики более чем достаточно. Но наличие APC само по себе не означает, что автор «купил публикацию». Однако разговор очень быстро становится не разговором о моделях научного издательства. Он становится разговором о добродетели.

Я не плачу. Мы не платим. Мы не участвуем во всем этом.

Прекрасно.

Но тогда возникает следующий вопрос: а где вы участвуете?

И вот тут часто выясняется, что альтернатива мировой Q1/Q2 издательской системе — не создание другого пространства сопоставимого интеллектуального масштаба. Альтернатива — собственный маленький круг, собственные журналы, собственные конференции, собственные коллеги, которые цитируют собственных коллег.

На ночь, чтобы уснуть, включила себе аудио на YouTube. Обсуждали, насколько колониальной была проза о Кавказской войне; завоеватели презирали покорённых.

И тут я вспомнила одну историю.

Поехали мы как-то с Экономической палатой Монако в Баку, представлять экосистему Монако. Принимали нас на очень высоком уровне: министерства, торговые палаты, местные чиновники, встречи, презентации. Тогда ещё только готовилась первая Формула-1 в Баку, нам показывали офис, рассказывали, как всё будет устроено. Рассказывали про планы строительства курорта. Программа была серьёзная.

В какой-то момент ожидания (не вспомню чего, возможно, в ресторан собирались уезжать из конгресс-холла) часть нашей делегации — французы, монегаски, итальянцы, в общем, европейцы, которые представляли бизнесы Монако, — куда-то отошла. И получилось так, что я осталась на минуту ждать с азербайджанской стороной. И только отошли члены нашей делегации, как азербайджанская сторона переглянулись, и на меня смотря, с жалостью выдали: «Ну всё-таки смотришь на них… Ну какие они мужики? Без слез не глянешь. Тьфу. Что ты вот это с ними ходишь, возвращайся к нам!»

Мораль проста. Не обязательно быть ни завоевателем, ни покоренным. Вообще не важно, где ты на «шкале угнетения». Достаточно встретить человека, который выглядит иначе. Ведь это всегда «они какие-то не такие. Мы-то нормальные.» Чужое почти автоматически воспринимается как неправильное, и это базовый механизм выживания, который методом познания и расширения опыта трансформируется в, например, любопытство.

Потрясающе листать текст 3000-летней давности и понимать, откуда есть пошла Земля русская всем нам известная присказка «Правду говорит!» в ответ на чих. От Гомера, господа, песнь 17.

Интересно, что во французской традиции и англоязычных странах — не прижилось.

Прижилось в Турции (не зря ахейцы Трою брали) и у нас. Видимо, самые внимательные читатели.

В Индии, Японии, Китае (в высококонтекстных культурах) есть в этом символизм, но больше как знак, и не обязательно правдивости, а того, что нужно остановиться или что кто-то вас обсуждает. Высококонтекстная культура на то и высоко ценит весь контекст вокруг сообщения, чтобы просто так пройти мимо прерывания, да ещё и громкого.

Мы недавно именно море Гомера обсуждали в философском чате курса чтения Трактата, который я сейчас прохожу. Процитирую Ивана Микиртумова, доктора философии, логика, работал/ет (мне кажется) в СПбГУ, ранее ЕУСПб, ВШЭ, вот его канал:

«У Соссюра означающее отсылает к феномену сознания как означаемому, потом происходит его соотнесение с системой других означающих, а потом уже все вместе соотносится с вещами - так или иначе, причем непостоянно. Теория языка Карла Бюлера кажется мне поэтому, более адекватной. Он начинает с анализа дейксиса, - указания на вещи, данные непосредственно, т.е. рядоположенные моему телу. Они тоже даны мне как феномены, но в более солидном модусе данности.
Антропологи считают, что система, например, цветности определяется, прежде всего прочего, практикой. Если для последней цвета очень важны, то и их дифференциация будет подробной, - как у эскимосов цвета снега. У Гомера любимый эпитет для моря - виноцветное, - таковым оно, надо сказать и является по большей части. Бирюзовое оно на песчанном мелководье, когда перебаламучено, зеленое - на мелководье и обилием органики, приносимой реками, голубая лазурь встречается там, где вода очень чистая, скалы и сразу очень глубоко, но видна она преимущественно на просвет, из-под воды. Так что и на Капри море снаружи виноцветное, а лазурное оно в некоторых аспектах.»

Иван тут также расходится с сильной версией Сепира—Уорфа. В его объяснении первична не языковая система, а практика.
Сначала возникает способ взаимодействия с миром, затем — категории, а затем уже слова. Это очень близко к тому, что я пишу: «процесс идет в обратную сторону. Сначала возникает различение, опыт, внимание к чему-то — и только потом появляется слово».

Язык не создает восприятие с нуля. Он закрепляет и направляет различия, которые становятся важными в опыте культуры.

Почему у Гомера море не синее?

В «Одиссее» море бывает пурпурным, чёрным, тёмным, как вино, или даже фиолетовым. Но почти никогда — синим.

В XIX веке это заметил Уильям Юарт Гладстон. Он перечитал «Илиаду» и «Одиссею» в поисках хоть одного «синего» моря или неба и обнаружил, что у Гомера небо — «бронзовое», а море — «винно-тёмное» или «чёрное».

Это не значит, что древние греки не видели синего цвета. В их языке существовали слова glaukos (серо-голубой, сине-зелёный) и kyaneos («тёмно-синий»), но они не совпадали с нашим современным понятием синего как отдельной цветовой категории.

Сам Гладстон объяснял это довольно радикально: он предположил, что восприятие цвета у древних греков было менее развито и что они лучше различали свет и тень, чем оттенки. Сегодня эту гипотезу практически никто не принимает.

Позже Лазарь Гейгер заметил похожую картину и в других древних текстах — ведийской поэзии Индии, Ветхом Завете, латинской литературе. Историк Мишель Пастуро вообще пишет, что классическая латынь так и не выработала одного устойчивого слова для синего.

Сегодня большинство исследователей связывает это не с биологией, а с культурой. Как пишет лингвист Гай Дойчер, долгое время считалось, что проблема в человеческом зрении. Сейчас скорее говорят об эволюции языка: мы называем то, что становится значимым для культуры.

Отсюда легко перейти к гипотезе Сепира—Уорфа о лингвистической относительности: язык влияет на то, как мы воспринимаем мир. Хотя в сильной форме эта идея плохо выдерживает критику. Мы способны понимать вещи и без отдельного слова для них. Сначала возникает различение, опыт, внимание к чему-то — и только потом появляется слово. Даже если сначала это всего лишь «вот эта штука». Как только различие замечено и его можно хоть как-то обозначить, оно уже становится частью опыта.

И всё же я остаюсь частично сторонником лингвистической относительности. Один и тот же мир в языках действительно расчленяется по-разному. Давайте процитирую Витгенштейна: «границы нашего языка есть границы нашего мира».

Кто следит за мундиалем?

Журналист Нельсон Роне сказал, что Парагвай вчера играл с честью. Французов это мягко сказать удивило. По их мнению, это было всё что угодно, но не игра «с честью».

Типичная проблема межкультурного недопонимания: мы используем одни и те же слова, но вкладываем в них совершенно разный смысл.

Для Парагвая «драться с честью» — именно то, что они показали вчера на поле. Не будем забывать, что речь идёт о стране, которая зажгла пережила одну из самых разрушительных войн XIX века, в которой по некоторым оценкам потеряла до 90% взрослого мужского населения; под конец там воевали женщины и дети. Франсиско Солано Лопес, собственно диктатор, погиб в бою, отказавшись сдаться со словами «¡Muero con mi patria!» — «Я умираю вместе со своей Родиной».
После вчерашнего матча голкипер Орландо Хиль, который пнул мяч в спину Мбаппе после свистка, сказал: «Если они не привыкли к такой оборонительной игре, при чём здесь мы? Это футбол, что уж поделать. Парагвай — суровая команда, очень сильная физически. На поле мы дали французам почувствовать нашу жёсткость с первых минут. Думаю, мы уходим с высоко поднятой головой — Парагвай полностью выложился на поле».

Если вспомнить количество подкатов, постоянные удары по ногам, эпизод с ударом кулаком, игру локтями и другие эпизоды, — всё это укладывается в ту модель мачизма, которая традиционно высоко ценится в латиноамериканской культуре.

Если для французов честь в футболе связана прежде всего с соблюдением правил, то для парагвайцев бороться с честью — значит показать силу, мужество, физическое превосходство. Это одобряемое поведение. Этого ждут болельщики. В этом понимании речь вообще не идёт о соблюдении правил как о ценности.

Когда парагвайцы вполне искренне говорят: «Мы дрались с честью», французы столь же искренне не понимают, как такое вообще можно сказать после этого матча. Проблема не в слове «честь». Проблема в том, что разные культуры наполняют его разным содержанием.

То же самое со многими понятиями, которые можем употреблять не задумываясь:
Мужество
Женственность
Гордость
Уважение
Свобода
Лояльность
Ответственность
Успех
Честность
Их очень много!

Ко вчерашнему: князь Альбер II в Монако очень чётко понимает, где его крыша, на чём держится легитимность монархии. И буквально недавно он это доказал.

Когда на альтернативном общенародном референдуме около 80% участников высказались за изменение законодательства о прерывании беременности в сторону легитимации этого акта, Национальный совет стал готовить соответствующие поправки. Дальше всё пошло по стандартной траектории: парламент — правительство, правительство — парламент. В общем, максимально бурная законодательная деятельность. Но ратификация любого закона — всегда последнее слово князя. И всё население ждало, что он скажет.

А он выступил и сказал, что не собирается менять закон, потому что Монако — католическая страна, это неотъемлемая часть её идентичности, и поэтому: «J’ai demandé d’informer le Conseil national qu’il ne sera pas donné suite à sa proposition de loi.» «Я распорядился уведомить Национальный совет, что дальнейшего хода этому законопроекту дано не будет.»

Естественно, произошло это после того, как архиепископ Монако несколько раз вполне недвусмысленно высказался в прессе о возможных последствиях (потеря статуса католического гос-ва), если князь примет чрезвычайно популярное решение, последовав духу демократии. Вот так.

Вчера король Карл III официально утвердил назначение лауреата Филдсовской премии Джеймса Мейнарда на пост Королевского профессора математики (Regius Professor of Mathematics) в Оксфорде. И я, честно говоря, немного удивилась и даже улыбнулась. Думаю: надо же, какая прелесть. Тут дело даже не в том, что в Европе преподаватели университетов очень часто являются государственными служащими и утверждаются государством. Так происходит и во Франции, и в Германии. Просто мы понимаем, что функция британского монарха сегодня в основном церемониальная. Если совсем грубо — перерезать ленточки. Поэтому подобная новость — скорее дань традиции.

Но Англия вообще страна, которая буквально держится на традиции.

У неё нет кодифицированной конституции. Национальный гимн God Save the King вообще не закреплён законом. Он стал гимном просто в силу обычая ещё в XVIII веке. Нет закона, который создавал бы должность премьер-министра. Монарх назначает премьер-министра — тоже в значительной степени вопрос традиции. Монарх открывает парламент. Все это — система обычаев. И британская монархия — ось, вокруг которой исторически выстроено государство. Именно она удерживает огромный пласт традиции.

И здесь невозможно не вспомнить Эрнста Канторовича и его знаменитую книгу «Два тела короля». В ней он показывает, как в средневековой Англии складывалась особая природа королевской власти. У короля есть «естественное тело», которое смертно, и «политическое тело», которое бессмертно и воплощает само государство. Канторович подробно описывает, как формировался язык монархии, как королевская власть постоянно выстраивала отношения с церковью и почему эти две институции оказались настолько тесно связаны. Поэтому английский монарх — Верховный правитель Церкви Англии и носитель титула Defender of the Faith — «Защитник веры».

И вот буквально несколько дней назад появилась ещё одна интересная новость. На официальном сайте Букингемского дворца изменили формулировку, описывающую роль короля. Если раньше монарх — Верховный правитель Церкви Англии и Защитник веры (the Faith, THE говорит о конкретной вере), то теперь говорится, что он «защищает пространство для веры в многоконфессиональной нации».

Я перечислила множество британских традиций. Среди них нет традиции более глубокой и более значимой, чем связка государства и церкви. Их гимн об этом и поет. Монархия исторически существует не сама по себе. Она существует в определённой системе легитимации. Без этой связи с церковью монархия неизбежно начинает превращаться просто в ещё одну форму светской государственной власти. А если это просто светская власть, зачем тогда вообще нужен монарх? Почему не республика?

Между тем, что воспринималось как особое пространство, и тем, что никогда не должно было в него вторгнуться.

Разумеется, я глубоко сочувствую пострадавшим и их близким. Но одновременно я не могу избавиться от ощущения, что пострадали не только люди. Пострадало само место. Пострадало княжество. И речь не о репутации. Репутация — слишком поверхностное слово. Осквернение — гораздо глубже. Оно касается не имиджа, а символического порядка, на котором это пространство существовало столетиями.

Я наблюдала происходящее частично из своего окна. Кровавое полнолуние. Красная луна. Машины экстренных служб одна за другой прибывали из станций в Монако и из Ниццы. Больше двух часов звучали сирены. Мигалки. Перекрытые улицы. Впервые я увидела внизу людей с автоматами. Огромный автомобиль антитеррористического подразделения — чёрную бронированную коробку, а не машину.

И в этот же момент над городом огромная стая морских птиц преследовала филина. Он был ранен. Опускался на дорогу. Прятался за полицейским. Снова пытался взлететь. Прохожие были заняты его съемками на телефон. Почему-то именно эта сцена запомнилась мне сильнее всего.

Моя диссертация, как мне кажется, отвечает на многие вопросы о том, почему Монако устроено именно так и каким образом десятилетиями воспроизводилась его социальная реальность. Всё чаще я думаю о том, что, если однажды решусь издать её в виде книги, это может оказаться книгой о стране, которой больше нет. Я искренне надеюсь ошибаться. Но, наблюдая за тем, как постепенно размываются символические границы, которые когда-то и делали Монако Монако, я всё чаще ловлю себя на этой мысли.

В антропологии есть понятие символических границ. Это границы, существующие в коллективном сознании. Именно они определяют, где заканчивается один социальный мир и начинается другой.

Когда я писала диссертацию, у меня был коллега, который исследовал БДСМ-сообщества методом включённого наблюдения. В шутку я сказала ему: «Ты очень смелый человек. Я бы никогда не смогла заниматься таким исследованием». Он совершенно серьёзно ответил: «А я восхищаюсь тобой. Я здесь родился и вырос, но ни разу в жизни моя нога не ступала на территорию княжества. Для меня это совершенно другой, незнакомый и даже немного пугающий мир».

Именно так работают символические границы.

Между Францией и Монако практически нет физической границы. Она настолько пориста, что её можно пересечь, почти не заметив. Но символическая граница всегда была здесь особенно сильной! Пересечь-то можно, но не все решались. Чувствовался особый порядок жизни, и он проявлялся буквально во всём: в эстетической дисциплине, в темпе жизни, в социальном контроле, в ощущении исключительности места, в дресс-коде, в отношении к публичному пространству. В чистоте города. В том, что хорошие рестораны долгое время не принимали гостей без пиджака. Это город кокон; Маркс называл его опереточным, но что он видел, остановившись как обычный люксовый турист в Монте Карло? Монако — семья, уют, чистота. Тут все настоящее, Монако — это не фальшь. (Прошу не путать то Монако, о котором я говорю, с тем что можно увидеть летом в сторис у туристов.)

Эти границы были видны в телесности людей. Если наблюдать за поездом, идущим вдоль побережья, ещё до остановки можно было довольно точно определить, кто выйдет в Монако. Не по одежде и не по часам. По тому, как человек стоит, двигается, разговаривает. По выражению лица. По походке. В Монако долгое время бросались в глаза расслабленные лица, спокойная улыбка, отсутствие той постоянной зажатости, которая выдаёт внутреннее напряжение. Люди здесь, как правило, не выглядели так, будто несут на себе груз всего мира. Конечно, это не означает, что у них не было проблем. Но пространство производило определённую телесность. И это тоже было частью символических границ.

В последние годы я всё чаще замечаю, что эти границы становятся менее отчётливыми. Меняется сам город. Вопросы к мэрии: о дорогах, залатанных кое-как, о разбитых тротуарах, криво приклеенных бордюрах, окурках. Всё это — в нескольких минутах ходьбы от площади Казино.
Никто больше не обязан выглядеть прилично.
Меняется музыка, которая доносится из ресторанов. Хабиби. Уродуется пейзаж. Вместо зеленой клумбы на казино четыре сухих пальмы, парковка и минеральная плитка, источающая адский жар летом.
Меняется публика.
Особый привет 2022 году и вновь демонстративной самопрезентации, многочисленным блогерам (их не было!), громким разговорам в общественных пространствах.
Но волны Монако переживало не раз.

Есть и кое-что посерьезней: публикации в международной прессе (серия от г-на Пальмеро в Le Monde), политические и репутационные скандалы (Dossier du Rocher), внимание к финансовому регулированию (серая зона GAFI), давление европейских институтов (проект ассоциации с ЕС). Сегодня особенным быть всё труднее. От всех требуют быть «как все».

И вот на этом фоне кто-то решает принести сюда формы насилия, которые ещё совсем недавно казались здесь невозможными. Уважаемые люди вспомнили убийство Пастор. Ее убили на территории Франции. Никто не смел делать такое в Монако. Не потому что «серьюрити». Всегда была лестница, чтобы убежать в Босолей. Потому что символические границы были сильны.

В общем, чувство, которое я испытала в связи с последними событиями, — это жуть и осквернение.

Жуть возникает тогда, когда привычный мир вдруг перестаёт быть самим собой. Когда место, в котором существовали одни символические правила, внезапно начинает подчиняться совершенно другим. Причем я не из тех кто бегает и кричит, что мы живем в самом безопасном месте. Это глупости.

Осквернение — ещё более точное понятие. В антропологии оно связано с нарушением границы между сакральным и профанным.

Знаете, что говорят французы, чтобы выразить отрицание? Когда, простого «нет» Non недостаточно, ибо оно может быть расценено как неокончательное, они говорят: Niet. C’est niet ! Могут добавить Nein. Но Nein — в качестве шутки. А niet — вполне себе словарное решительное категорическое отрицание.

Это довольно интересно подчеркивает нашу с немцами родственную прямоту и культурную стойкость)

Вот прекрасный пример, насколько ограничены любые кадровые, школьные или экзаменационные оценки. Позавчера вышла книга о Бернаре Арно (состояние что-то около 200 миллиардов, глава LVMH, тесть Наташи Водяновой). В ней историк Одри Милле публикует удивительный отчёт 1970 года по итогам обязательной военной стажировки (сейчас такой уже нет, но раньше была).

Место Бернара Арно в рейтинге: 32-й из 33. Предпоследний в своём выпуске.
Средний балл по военным и техническим испытаниям: 9,65 из 20.
Оценка командных качеств: 7 из 20.
Общая оценка пригодности: 9 из 20.

Комментарии генерала:

«Курсант-офицер, который пытался интересоваться лишь теми предметами, которые могли принести ему личную выгоду. Спокойный характер, не любит прилагать усилия. Мало участвует в коллективной работе. Более или менее справляется с порученными ему задачами. Непригоден для назначения на ответственные должности.»

Военное досье

Внешний вид: едва достаточно корректен, чтобы не вызывать замечаний.
Воля: нуждается в поддержке.
Авторитет: подчиняются ему без энтузиазма.
Отношение к ответственности: избегает выдвигаться вперёд.
Инициативность: иногда проявляет нерешительность в трудных ситуациях.

Общая военная и техническая оценка: посредственные знания. Не имеет чувства требовательности и личного примера. Недостаточно авторитетен, чтобы навязать свою волю.

Примечательно, не так ли?

Мне кажется, одна из вещей, с которой сталкивается большинство эмигрантов в стране с другим языком, — это то, что окружающие постоянно воспринимают тебя немного тупым менее компетентным, чем ты есть на самом деле.

Это редко выражается напрямую, но проявляется в бытовых ситуациях. Например, на приёме у врача, в разговоре с юристом или со страховщиком. Если рядом со мной сидит носитель французского языка, то очень часто происходит одно и то же: я объясняю ситуацию, задаю вопрос или высказываю мнение, а собеседник смотрит не на меня, а на франкофона рядом, как будто ожидая подтверждения того, что я только что сказала.

И это происходит даже тогда, когда я прекрасно владею темой и ясно выражаю свои мысли. Более того, иногда я разбираюсь в вопросе значительно лучше всех присутствующих. Но людям всё равно нужен носитель языка для своеобразной валидации моих слов. Носитель подтверждает: «Да, она именно это сказала», — и только после этого собеседник принимает сказанное всерьёз.

Самое тяжёлое в этом то, что для людей это совершенно естественная реакция. Они даже не замечают, что делают это.

(Снимая вопросы, у меня хороший французский, С1 по тесту; и то, потому что я никогда его толком не учила и у меня рандомное употребление рода. Но это минимальное неудобство. Я могу сама себя слушать в аудиозаписи, и я объективно хорошо говорю)

Когда внутри всё спокойно, меня это почти не задевает, могу посмеяться. Но, если я уже раздражена или уставшая, это может довести до неприятной ремарки: «Но я только что сказала ровно то же самое. Почему вы переспрашиваете это у него или у неё?»

То есть, для них, между человеком, который говорит на языке, и человеком, который является его носителем, существует разница в статусе. Носитель, «белый» человек, который подтвердит, что именно я имела в виду.

Гран-при Монако, проходит сейчас, — чрезвычайно интересная вещь с антропологической точки зрения. Более того, когда-то мой бывший научный руководитель даже советовал мне написать об этом статью. Но, если честно, мне безумно скучно писать о спорте, поэтому я этого не сделала.

Если посмотреть на саму гонку как на спортивное мероприятие, то возникает довольно странная картина. В последние годы появились разные нелепые правила: обязательные пит-стопы, необходимость управлять темпом, экономить ресурсы, местами буквально тормозить ради стратегии. Всё это как будто напрямую противоречит самому слову «гонка». Кроме того, машины стали намного больше. А Монако осталось тем же самым Монако. Старые улицы расширить невозможно, трассу радикально перестроить тоже нельзя. В результате обгонов практически нет. Грубо говоря, кто стартует первым, тот очень часто первым и приезжает. Исход гонки в значительной степени определяется ещё в квалификации.

Гонка, в которой нет интриги. Гонка, где спортивный результат во многих случаях (+/- всегда) предсказуем уже со старта.

И при этом это одно из самых заметных спортивных событий года, которое в каком-то смысле определяет сам город. Монако связано с Формулой-1. Это маркер места, часть городской идентичности, символ. Соревнование без соревнования.

То, что сегодня произошло вокруг запуска новой коллаборации Swatch × Audemars Piguet, на мой взгляд, — настоящий маркетинговый провал. Несколько магазинов во Франции, ОАЭ и Великобритании либо вообще не открылись, либо были вынуждены отменить продажи после того, как у бутиков собрались огромные толпы. Сначала видео появились из Dubai Mall, потом — из Ниццы, Лондона и Парижа: люди ночуют у магазинов, очереди становятся всё более нервными, охрана, полиция — и в итоге отменённые продажи.

И, если честно, удивляться тут нечему.

Вся кампания с самого начала строилась на искусственно разогнанном ажиотаже: бесконечные инфлюенсеры, искусственный дефицит, обратный отсчёт, постоянное подогревание через соцсети и главное — ощущение, что на этих часах можно мгновенно заработать. Многие стояли в очередях потому что рассчитывали через десять минут перепродать часы в несколько раз дороже.

И именно в этом месте вся стратегия начала рушиться сама об себя.

Люксовые бренды всегда строились на идее дистанции, редкости, определённой закрытости. А сегодня бренды хотят одновременно быть редкими и при этом быть везде. Хотят сохранять ауру недоступности, но при этом создавать глобальный вирусный шум вокруг продукта. И в какой-то момент одно начинает уничтожать другое.

Есть очень точный пример этого в «Сексе в большом городе». Мистер Биг дарит Кэрри сумку Judith Leiber. И Кэрри эта сумка кажется ужасной. Потому что её представление о роскоши — это мир aspirational luxury: Manolo Blahnik в кредит, узнаваемые бренды, понятные символы статуса. А Judith Leiber — это совсем другой код. Не кричащий, не очевидный. И только позже, когда Кэрри оказывается среди женщин из круга Мистера Бига, она замечает, что там именно такие сумки. И в этот момент понимает: люкс не построен на демонстрации. Он работает через узнавание «своими».
Об этом, собственно, и писал Пьер Бурдьё в своей теории distinction: роскошь держится на тонкой системе социальных и культурных кодов. На ограниченном доступе. На ощущении редкости.

А то, что произошло сегодня, показывает, что случается, когда эту тонкую настройку разрушает агрессивный маркетинг и культура перепродажи. Такой образ позднего капитализма, который уже начинает задыхаться от собственного хайпа.

Прямые потомки Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона, которые воевали друг против друга в битве при Ватерлоо, сегодня оказываются конкурентами в сфере private equity в Лондоне. Работают на конкурирующие фирмы. Как будто просто сменился контекст, а структура осталась той же.

Там вообще довольно сложные переплетения. Жан-Кристоф Наполеон, тот самый потомок, женился на графине Олимпии фон Арко-Циннеберг. Она — прямой потомок Жозефины. И в какой-то момент уже не очень понятно, где заканчивается социальная среда и репродукция элит, и начинается что-то другое.

Кажется, что генетикам здесь ещё есть что разбирать.

Сегодня на занятии у Андрея зашла речь об обесценивании, и я подумала о том, что обесценивание — довольно интересная вещь с точки зрения межкультурной коммуникации. Её довольно интересно рассматривать именно в межкультурном контексте. Разговаривая с англичанами, например, не только understatement, но и постоянное принижение значимости — это норма возведенная в абсолют. Это происходит у них автоматически. Но как это считывается теми, с кем они говорят, если это люди другой культуры?

Например, мой английский профессор, emeritus professor из Кембриджа, называл себя и других профессоров по отношению к своим PhD-студентам словом tutor. Но tutor — это, по сути, школьный учитель, иногда даже ассоциируется с более ранним уровнем образования. Точно так же они все подписываются просто по имени: Дэвид, Питер и так далее.

То есть то, что русский человек — и, допустим, француз — мог бы воспринять как обесценивание, для них является нормой. Французы в целом гораздо более чувствительны к вопросам статуса и иерархии. Если бы мой бывший научный руководитель узнал, что его кто-то называет tutor, он, скорее всего, сильно бы обиделся. И он наверняка списал бы это на обесценивание со стороны английского коллеги, хотя я абсолютно уверена, что таких интенций и близко не было.

Мне только что пришел запрос быть рецензентом для одного португальского журнала с предложением конкретной статьи на рецензию. Уверена, что по прочтении моей статьи на похожую тему. Откровенно говоря, никогда этого не делала, и не чувствую готовности. Но почему? Экспертиза действительно моя.
Я что, настоящий ученый?)

Прошу прощения, если не все будет понятно. Написала больше для себя и не знаю, куда постить.
—————-

Папа Римский вчера показал мастер-класс дипломатии, у которого абсолютное большинство государств на карте могли бы поучиться.

Давайте разберём эту схему.

Есть государство с монархической властью. У него есть экономика, законы, внешняя поддержка. Но этого недостаточно. Ему нужна легитимность, ощущение, что эта власть «правильная» и имеет право существовать.

Есть второй актор, институт, который этой легитимностью распоряжается. У него нет армии, налоговой системы, но он может подтверждать или, наоборот, ставить под сомнение моральное право власти существовать в текущем виде.

При этом вопрос ресурсов и их распределения для власти витальный. Но если социальный контракт работает как часы, чисто символически, легитимность требует подтверждения.

Дальше происходит следующее.

Государство хочет изменить правила. Например, принять решение, которое поддерживает большинство населения, но которое противоречит нормам этого института.

Институт отвечает: если вы это сделаете, вы потеряете особый статус. Формально ничего не произойдёт, но символически — всё меняется. Власть перестаёт быть «естественной», хоть и остается крайне выгодной.

И здесь ключевой момент. Эта символическая угроза имеет вполне реальные последствия.

Потому что монархическая власть держится не только на законах, но и на символическом признании. Если это признание исчезает, вся конструкция становится уязвимой. Возникает риск политической трансформации. Государство это понимает и принимает решение не в пользу большинства, а в пользу сохранения легитимности.

После этого второй актор делает следующий шаг: публично подтверждает это решение. Визит, жест, внимание на высшем уровне. Это своего рода награда, но одновременно и фиксация: всё сделано правильно, порядок сохранён.

При этом это не односторонняя зависимость.

Институту тоже выгодно существование такого государства. Оно становится витриной, подтверждением того, что его нормы, института, могут и должны быть реализованы на практике. Это усиливает его собственное влияние.

В итоге возникает замкнутый контур. Один актор получает устойчивость и подтверждение своей власти.
Другой — расширяет своё присутствие и закрепляет свои нормы. И всё это происходит через работу с легитимностью.

Наглядная эмпирическая иллюстрация классических социологических механизмов в современном европейском контексте. Мы буквально видим, как работает производство легитимности и как символический ресурс конвертируется в реальные политические решения.

Если хотите понять больше, можно прочесть две моих статьи. Первая — про Святую Девоту, вторая — про борьбу активистов за изменения законодательства касающегося прерывания беременности.

Показательно, что мастер-класс такой мощной дипломатии демонстрирует не соседнее государство, действующее через ресурсы, а институт, который работает через символическое признание; и при этом так эффективно отстаивает свои интересы.

Вот и пример strong leadership папы Лео IV.

——

Сам кейс поясняю в комментарии.