Amor Fati

– У меня тоже родителей не было. – Внезапно разорвала она тишину. – Мама родила меня очень рано, они с отцом оставили меня у её родителей и уехали куда-то. Они сначала приезжали пару раз в год, потом раз в год. Потом вообще перестали. Я мамой назвала бабушку, но она меня потом отучила.

– Ох… Мне жаль.

– Нет-нет-нет! Все нормально. У меня было замечательное детство. Мы жили в небольшой деревне под Прагой. Стршедоклуки….

– Стр… докл…

Пелагея тихо засмеялась. Смеялась она редко, обычно ограничиваясь сдержанной вежливой улыбкой. Данте мог бы сравнить ее смех с нежным перезвоном рождественскими колокольчиками.

– Даже не пытайтесь, я сама еле выговариваю.

Данте хмыкнул. Надо будет, думал он, вспомнить какое-нибудь хитровыебаное слово на итальянском, чтобы удивить даму сердца. А она тем временем продолжала, анатомируя пальцем ребра чашки.

– Мы жили в маленьком домике… Там растет яблочное дерево, персик… А у соседей росла черешня, так что мы с деревенскими ребятами иногда залезали к ним и воровали. Я лазила по деревьям хуже всех, так что обычно стояла внизу и ждала, когда мне скинут её в кулек… А еще у них там курочки живут! Большие такие! Вы знаете, Джузеппе, я очень люблю куриц. Ну не есть в смысле… Нет, есть конечно тоже… Но они такие милые! Такие пушистые и так кудахтают смешно…

Данте тоже любил куриц. Ровно с этого момента. Ему на самом деле было на них все равно все восемнадцать лет его жизни, но Пелагея так описывала такое как казалось посредственное создание, что он не мог не проникнуться любовью к этим птицам. Уже ощущал какие они теплые и мягкие, звуки, которые они издают… Наверное, будь у него дом, он бы завел в нем куриц.

– А еще коровы… Мне нравилось после школы приходить к ним на поле, стелить плед и спать там вместе с ними, пока еще тепло. Бабушка меня так когда-то потеряла. Я еще маленькая была, а трава такая высокая. Всем селом меня искали, звали. Грешным делом подумали, что я в реке утопилась. А я просто с коровами уснула. А сон у меня крепкий, даже танк не разбудит. Помню, проснулась, уже темнеет, бабы нет. Нашли меня, когда я пошла домой вся в слезах.

– Ужас какой!.. – Усмехнулся Данте. - Хорошо, что вы так крепко спите. Я во сне разговариваю…

– Что? – Пелагея оторвалась от чашки и бросила на Данте взгляд полный непонимания.

– Что? – Испугался он.

Amor Fati: Венера Пражская

Данте молчал. Сейчас он мог помочь только быть рядом и дать ей выговориться. Только когда плачь Пелагеи перешел на икоту, он понял, что она успокоилась и разжал объятия, наконец вспомнив, что у него вообще-то замерзли руки и повысился риск простатита.

– Давайте вот что сделаем, пани Пелагея. – Сказал он, мягко отстраняя её от себя.

Ну и видок, подумалось ему. На зачет она явно шла в приподнятом настроении, накрасилась, так что теперь щеки у нее были черные от поплывшей туши. Данте мягко положил холодные руки ей на лицо и большими пальцами растер слезы вместе с макияжем.

– Вы наверное голодная, я прав?

– Совсем чуть-чуть… – Согласилась Пелагея, поднимая губы.

– Давайте сейчас пойдем в одну забегаловку, я угощу вас тирамису с кофе. На сытый желудок думать легче.

Пелагея закивала.

– Вам не нужно так переживать из-за этого индюка. Я может не смогу помочь вам с оценкой, но вы знаете, сеньорита, на сайте у Свидетелей Иеговых есть опция вызова на дом. Просто нужно написать адрес и они с радостью навестят заблудшую душу. Столько раз, сколько надо. А еще может он захочет заказать кучу всякой дорогой чепухи с оплатой по приезду. Вы мне только скажите, где он живет или пальчиков покажите, кто вас так расстроил и я сам за ним пройдусь.

Тирамису творил чудеса, а с кофе тем более. Пелагея, разморенная горячим напитком и уютным диваном в кафе, задумчиво собирала журавлика из салфетки и кажется, уже ни о чем не беспокоилась. А вот у Данте будто проснулось второе дыхание, так что последние минут пять он очень агрессивно крыл некого сеньора Орсо всеми знакомыми ему матами, переодически мешая их с итальянским.

– Нет ну это же не в какие ворота! – Возмущался он, размахивая ложечкой, как дирижер оперного театра. – Вроде уже не дремучие двухтысячные, а такое отношение к иностранцам.

– Думаете, это от того, что я чешка?

– Ну так само собой. Своим они в жопу дуют, а над несчастной славянской девочкой можно и поизмываться.

– Вы так говорите, как будто сами славянская девочка. – Улыбнулась Пелагея, впервые за вечер и Данте неожиданно притих.

– А… Да ну… Ну как бы, да, в каком-то смысле…

Пелагея отвлеклась от журавлика и недоуменно подняла светлые брови. Данте заковырял тирамису.

– Ничего от вас не укроешь, а?

– Боюсь, Вы, Джузеппе, не умеете укрывать. Но если вам неприятно…

Данте отмахнулся.

– Да ниче такого. Просто тяжело было жить с фамилией Абергель. Это сейчас к арабам хорошо относятся, а вот по детству тяжко было.

Пелагея как-то странно на него посмотрела. Кажется, в голове у нее сложился пазл. Ну конечно, Джузеппе совсем не был похож на итальянца, уж очень загорелый, даже для них, с каким-то странным разрезом глаз.

– Вы араб?..

– По папе итальянец, а вот мама марокканка.

Пелагея задумалась, загнула салфетку в очередной причудливый угол, вывернула.

– Джузеппе, я сейчас у вас кое-что спрошу. Вы можете не отвечать, если не хотите, я пойму. – Джузеппе кивнул, будто приглашая её и запустил в рот ложку с тирамису. – Ваша мама так к вам относилась, потому что ваш отец вас оставил?..

Он остановился с ложкой во рту, обсасывая её, будто леденец. На языке оставался металический привкус от того, как она давила на небо.

– Нет, не совсем. – Наконец ответил Данте, возвращая ложечку в блюдце. – Моя мама просто ну… Не очень хотела быть мамой, я думаю. Обстоятельства вынудили.

– Какие?..

– Я не знаю. Она даже не моя мать, я просто привык её так называть. Моя биологическая мать умерла, когда я был совсем маленький, я её даже особо не помню. Только по фото. Папа ваще без понятия где, наверное уехал куда-то.

Пелагея нахмурилась, видно пытаясь представить семейное древо Джузеппе с новыми подробностями.

– А кто же вам тогда эта женщина?

– Тётя. Мамина старшая сестра. Когда мама умерла, она взяла опеку на себя. Уж не знаю, почему, наверное ей на совесть надавили, ты ж типо ее сестра, это твоя кровиночка, ну не в детдом же его. Надавились…


Пела поджала губы и поставила центр стола журавлика из салфетки. В очередной раз она убедилась, что иногда отсутствие родителя лучше, чем присутствие хоть какого-то.

– Вам так кажется. Она была совсем одна, стараясь меня растить как могла, а я был мелкой неблагодарной сволочью. Я сейчас это понимаю и очень уважаю её за то, что не бросила меня так.

– Вы её не уважаете, – возразила Пелагея, – вы её боитесь. Джузеппе, у вас губы дрожат, я же вижу.

– Да я замерз просто. Вам хорошо, вы в шубе, а меня насквозь продуло уже, бррр…

У Пелагеи скрутило живот. Еще минуту назад Джузеппе был мрачнее тучи, а сейчас как ни в чем не бывало бодро шагал рядом. Небольшой остаток пути они шли молча.

Когда за углом показался университет, Пела наконец-то нашла в себе силы снова заговорить. Они снова встали на пешеходе и она обернулась на него с серьезным лицом.

– Джузеппе я…

– Пелагея. – Чуть грубо прервал он. – Я вас прошу, не забивайте свою светлую голову. Думайте о наступающем. Загадывайте подарок от Баббо Натале или кто там у вас в Чехии. Я в порядке.

Пелагея захотела возразить, уже набрала воздух в грудь, но Джузеппе снова её перебил.

– Пела, пожалуйста. О! Посмотрите, кого я вижу там! Это же Терай! А с ним там кто-то… Не вижу, но кажется Карл. Они вас уже заждались, я не буду вас больше отвлекать.

– Джузеппе…

Джузеппе наклонился и неожиданно, кажется даже для самого себя, чмокнул Пелагею в холодную розовую щеку. Она опешила, тут же хватаясь рукой в перчатке за лицо.

– Спишимся позже, пани Пелагея! Па-па! – И быстрым шагом, сгорая от стыда и натягивая на кудри капюшон, удалился.

Так незаметно подкрался декабрь. Сессия, экзамены, модули. Ну, это у этих, которые учились. Данте пришлось взять еще одну подработку, потому что теперь приходилось разрываться между накоплениями на подарки и на собственные нужды. Из дома он ушел как восточная женщина, в чем был, возвращаться к матери было страшно, так что взгляд волей не волей падал на магазины с зимней одеждой и обувью.

О том разговоре они оба постарались забыть. Ну или сделали вид. Данте винил себя за то, что вылил на Пелагею весь этот мрак, Пелагея начала догадываться, что совсем не знает того, с кем гуляет. Да и гулять времени и сил не было. Пелагея училась, Данте мерз, так что на время пришлось вернутся к формату провод до универа и обратно.

В один такой день Данте как обычно ждал её пороге, переминаясь с ноги на ногу, позорно натянув повыше капюшон. Пелагея, всегда пунктуальная, от чего-то опаздывала, а судьба девочки со спичками была все ближе и ближе. Но вот двери университета открылись и пани осунувшись, выплыла на улицу.

– Сеньорита Пелагея! – Оживился Данте и радостно бросился к ней. – Что ж вы так долго? Я тут замерз как хуй на ледышке, простите уж за мой французский.

Он ожидал, что Пелагея сейчас хлопнет его по плечу, или может начнет спешно извинятся, но нет. Вместо этого, подняла на него полные отчаяния глаза и видно все то, что она держала все то время, пока спускалась, наконец-то нашло выход. Губы её дрогнули, глаза вмиг намокли. Данте ахнул.

– Ну что вы? Что случилось? Да ну не замерз я, я пошутил, не надо плакать из-за этого!

Но Пелагея попытку в шутку не оценила и совсем не элегантно втянула носом сопли, а потом и вовсе рухнула Данте на грудь, окончательно разревевшись.

– Он меня завалит! Сказал выше трех не поставит! А мне стипендия нужна! А он… Он!..

Данте сначала растерялся, потом сконфуженно обнял. Валит значит. Это ему было знакомо, у него у самого была противная и учительница истории, которая сначала чуть не оставила его на второй год, а потом и вовсе не допустила к экзамену, от чего у него не получилось поступить в училище.

– Ну-ну, давайте сейчас успокоимся. Кто валит?

– Препод по энзимологии! Это даже не основной предмет! Я из-за него со стипендии могу слететь! Все, все согласились на пять, он один не ставит!

– А куратор что говорит?..

– Ничего! Я к нему прихожу, говорю, господин Мизир, у меня проблемы с энзимологом, я не знаю что делать. А он говорит, мол, ничем помочь не могу, это наш лучший кадр, он из администрации, разбирайтесь сами!

Так они стояли еще с десяток минут. Пелагея тихонько всхлипывала, переодически прерываясь на «да что я ему сделала?» и «я же так старалась!»

Следующий понедельник кардинально повернул ход игры. Дело в том, что Карл оказался религиоведом и когда Пелагея вскользь упомянула, что они собирались сходить в собор Ливорно, он тут же напросился с ними, а потом как бы невзначай позвал с ними этого двухметрового мавра, испортив Данте всю малину.

Карла хотелось попустить. Пускай он не сделал ничего из ряда вон выходящего, Данте чувствовал, что его задели за живое, когда покусились на его свидание.

Свидание… Нет, Данте безусловно осознавал, что Пелагея нравится ему далеко не как подруга, но никак не мог понять, что к нему чувствует пани. Она заинтересована? Она делает это из жалости? Он ей друг или просто навязчивый парень?

А время шло…

Чуть прохладный сентябрь перерос в октябрь, он в ноябрь. Медленно приближался декабрь. Данте с ужасом для себя осознал, что ему все больше и больше нравится проводить время с ребятами из компании Пелагеи. Они оказались вполне адекватными ребятами.

Заросший айтишник Брант херово готовил, но его было интересно слушать, потому что голос у него был спокойный и мягкий. Арк была бойкой, но добродушной. Терай, который сначала казался высокомерным социопатом, в итоге оказался тихим аутичным астрофизиком. Карл… Ну это был терпимо.

Близилась зима и Пелагея все чаще куталась в белоснежную шубу из-за которой становилась похожей на козочку. К ней вернулась бледная кожа и даже снова стали видны брови. Они с Данте все чаще гуляли вне её учебы, проходясь по пляжу, а потом она бежала на учебу, а он на работу. Денег этих хватало на отложить, ведь теперь они не сливались на алкоголь и раз в пару недель Данте мог позволить себе водить Пелагею в настоящую пиццерию и с упоением смотрел, как от горячей еды у нее розовеют щеки.

– В Чехии сейчас снег наверное. В Ливорно не будет снега? – Щебетала она, пока они шли в сторону университета.

– Не думаю. Приморский город, все таки.

– Жаль… У нас всегда на Рождество снег идет. Бабушка наверное сделает ягненка…

– Типо мясо?

– Нет! Ягненка из теста. Это типо кекс. У вас такого не делают?

– Впервые слышу, сеньорита Пелагея.

– Как жаль. Я скучаю по бабушкиным кексам… Мне кажется, я впервые буду праздновать Рождество без них. А вы, Джузеппе, вы поедите к родителям?

– Боюсь нет.

– О… Они далеко живут?

– Да не особо… Отсюда минут пятнадцать идти.

Пелагея вздернула брови.

– Как это? Вы не живете с ними, а снимаете эту комнатушку на окраине города?

Не то чтобы Пелагея совсем уж не понимала, какого это, когда у всех вокруг мама, а иногда мама и папа, а у тебя бабушка с дедушкой, но ей казалось, Джузеппе такой исход обошел.

– А да… У нас с мамой тяжелые отношения. Я, видите ли, всегда хотел быть творцом. Музыкантом там, или что-то вроде…

– А она хотела, чтобы вы выбрали другую профессию?..

– Нет что вы! Она хотела, чтобы я был абортом.

Повисла тишина. Они стояли на красном свете, мимо проносились машины. Пелагея растеряно похлопала ресницами и опустила голову. Джузеппе выглядел непринужденно, говоря об этом, но она уже понимала его мимику и что-то у него глубоко в душе явно творилось.

– Извините…

– Ой, полно вам, Пелагея. Такое случается, мать не любит ребенка. Не берите в голову. Она и так со мной настрадалась, я рад за нее, она наконец-то может жить для себя.

– Как это, настрадалась?

– Ну, не все бывают такими хорошими детьми, как вы, Пелагея. Я был шибутной, так что она пыталась лепить из меня человека как могла. Ну, получилось, что получилось.

Пелагея помолчала, обдумывая его слова, а потом наконец снова попыталась посмотреть ему в глаза. Это было тяжело. Он впервые за все эти месяцы смотрел не на нее, а куда-то вперед.

– Она вас избивала?..

– Она меня воспитывала.

– Это не воспитание.

– Иногда у родителей нет выхода. Есть дети, которые не понимают слов, я был таким.

– Выход есть всегда. Ребенок все прекрасно понимает, если с ним поговорить. А бьют детей от собственно бессилия. Не думаю, что вы могли учудить что-то настолько уж ужасное.

Данте молчал. Машины началали постепенно притормаживать, красный свет переключился на зеленый. Они оба пошли вперед.

Будите хавать гетеро слоп, пока вдохновение на анг мэн свит яой не вернется

У меня хорошее настроение, щас еще кусок Венеры вкину

Вы вообще красивая! Просто сегодня как-то особенно.

Пелагея растянула блестящие от помады губы в легкой улыбке и сердце Данте пропустило удар.

– У нас в Чехии принято ходить в театр красивыми. А в Италии?

– В Италии так не заморачиваться.

– Но вы заморочились.

Данте облизал губы и поправил очки.

– Мне показалось, что я должен соответствовать вам, сеньорита.

Башня Пеле понравилась. Еще больше ей понравился собор. Данте сделал себе небольшую пометочку, что даме сердца нравятся церкви и уже запланировал, куда сможет сводить её на следующих выходных. Тем же вечером его словарный запас пополнился несколькими своими на чешском, потому что Пелагея раз в десять минут при сильном ветре тихонько бубнила под нос «jaká zima» , а уже в театре восторженно вздохнула «Bože můj, to je ale krása!».

Еще одним открытием для Данте стало, что в Чехии принято сдавать верхнюю одежду в гардероб, от того немного растерялся, когда Пелагея повернулась к нему спиной, расслабилась и ее шуба поползла вниз по плечам. Сначала он не понял, но вовремя понял, что она хочет и помог ей раздеться, а потом весь вечер гордо ходил с её шубой, пытаясь запомнить как она пахнет и ощущается в руках.

Опера его мало волновала. Почти весь вечер он косился на свою спутницу, в темноту балкона стараясь разглядеть её лицо, как она хмурится, улыбается, открывает пошире глаза, наклоняется вперед, чтобы получше разглядеть сцену, и тогда взгляд Данте падал на её открытую спину.

Когда под конец Пелагея взяла его за руку и наклонилась к уху, Данте чуть не умер на месте, так что вопрос услышал не сразу.

– Cosa?.. – Забывшись спросил он по-итальянски, а потом придя в себя повторил на Английском: – что?

– Что они говорят?..

– Она слепая…

– Да…

– Но она не знает об этом. Её отец запретил говорить ей об этом.

– Да, я поняла… А это кто?..

– Это рыцарь и друг жениха. Жених любит другую и приехал расторгнуть с ней брак. Короче Водемон, друг жениха, видит Иоланту и влюбляется в нее.

Где-то сзади на них шикнули. Данте обернулся, злобно зыркнул и вернулся к смущенной Пеле.

– Этот рыцарь не знает о запрете. Он говорит ей, что она красивая, но она же слепая, она не понимает, что такое красота. Ну, физическая… Он понимает, что что-то не так и просит Иоланту сорвать ему красную рощу, но она срывает белые, а потом не может посчитать их, не касаясь, а она удивляется, типо как так. И вот он говорит, что она на самом деле слепая…

– А это король и врач?

– Да… Врач же в начале сказал, что исцелить её слепоту сможет только её собственное желание, но отец не хотел говорит ей, что она слепая… А теперь смотрите!

Пелагея снова перегнулась через бортик балкона, заглядывая на сцену. Видимо, звучание оперы на итальянском её восхищало, по крайней мере, Данте мог так думать, смотря на её воодушевленное лицо. Еще пару мгновений он сомневался, а потом положил свою загорелую руку поверх ее, белоснежной и наклонился поближе к её уху, не спуская взгляда со сцены.

– Король говорит, что хочет убить Водемона за то, что он рассказал его дочери о том, что она слепая.

Пелагея ахнула.

– Она должна прозреть, чтобы этого не случилось!

Сзади снова кто-то шикнул, Данте крепче сжал руку Пелагеи, стараясь её успокоить, но она инстинктивно повернулась за звук, впечатавшись своим носом в нос Данте. Пела тихонько ойкнула и отстранилась, вжавшись в спинку кресла, предварительно выдернув свою руку из руки Данте.

Остаток постановки они молчали. Происходящее уже не вызывало у пани вопросов или она боялась их задавать, а Данте нервно постукивал по подлокотнику. Только сейчас он заметил, как же сука фальшивит тенор бургундского рыцаря.

Amor Fati: Венера Пражская

Для начала Данте бросил пить. Это было тяжело и иногда он все же срывался, но стоило представить луноликую чешку и недопитая банка пива тут же летела в урну.

Когда не лежишь пьяным в комнате, сразу появляется куча свободного времени. Его он начал тратить на давно забытую гитару. За те месяцы, что он ей не пользовался, она успела расстроится и у нее даже лопнула струна, но Данте привел её в чувства и даже наклеил на корпус пару новых стикеров.

Но этого было безбожно мало. Он все еще не выглядел достаточно серьезно и достойно пани Пелагеи, а взор ее все чаще и чаще направлялся на этого англичанина. Данте не то чтобы совсем терял надежду, но росточек сомнения в его душе все же поселился. Тогда он понял, что пора действовать и в очередной раз провожая девушку до университета, спросил:

– Сеньорита свободна на выходных?

– Я собиралась готовится к зачету по цитологии, но если что-то срочное…

Данте оживился, закрутился на месте, в попытках снять чехол от гитары так, чтобы не задеть даму. Со стороны это небось выглядело потешно. Пела была утонченной, скромно но очень стильно одетой, с некой небрежностью забранным пучком, а рядом с ней маячил вчерашний школьник в штанах бананах и гнездом на голове.

Когда гитара была успешно снята, Данте открыл кармашек для медиаторов и гордо достал оттуда два билета, протянув их спутнице. Она явно была ошарашена.

– Джузеппе… – У Данте все замирало, когда она так тянула его, ( или не совсем его ), имя.

– Давайте, сеньорита Пелагея. Это на вечер субботы, Пиза. Вы вот были в Пизе? Нет?! Так что же вы раньше не говорили. Я свожу вас к башне. И собор рядом покажу.

– Право, Джузеппе, не стоит…

Она неуверенно взяла билет, рассматривая программу и глаза её медленно округлились.

– Подождите… Это оперный театр?! Это «Иоланта» Чайковского?!

– Ну. Я вас убедил?

– Я… Я просто немного озадачена. Не поймите меня неправильно… Вы не выглядите как…

– Как человек, который слушает Чайковского? Ай-ай-ай. А как же не судить книгу по обложке? А я еще Шуберта люблю. И не поверите, Шопена. И даже Леоша Яначека.

Последнее, как ему казалось, должно произвести впечатление на даму сердца. Не зря же он учил его имя весь вчерашний вечер, параллельно переслушивать на репите «Аве Марию» и «Тараса Бульбу», кем бы он не был.

Пелагея вздохнула и внезапно улыбнулась. Для Данте это было чем-то неожиданным. В глубине души он понимал, как глупо выглядит со стороны, и ему всегда было страшно, что его высмеют или заметят его слабость. Особенно, когда это был кто-то настолько важный как пани Пелагея.

– Хорошо. Уговорили. Тогда я приду к вокзалу пораньше, чтобы вы показали мне башню.

– Ха! Башня. Башню все видели! А вот вы знали про пизанский собор прямо перед ней? А ведь это памятник романского искусства…

Данте уже не помнил, когда в последний раз наряжался, но в тот вечер он намылся до скрипа, съел пол пачки ментоловых жвачек, чтобы у него точно не пахло, надушился и самый свой приличный костюм, хотя пиджак был на него великоват.

Пелагею в толпе было заметить легко. Среди проходящих, спешащих куда-то итальянцев, она стояла на перроне, как бронзовая статуэтка арт-деко, и пусть осень в Италии была явно теплее чем в Чехии, куталась в белую шубку. Данте замер.

Все то время, что они были знакомы, она одевалась очень сдержанно, будто боясь лишний раз показать солнцу лишний сантиметр сатиновой кожи, но сегодня что-то поменялось, и когда Данте все таки поднял с пола челюсть и подошел ближе, взору его предстали ее элегантные ноги в туфлях лодочках. Как уже в театре оказалось, платье на ней было совсем легкое, от чего она так зябко обнимала себя за плечи. Данте вдруг стало стыдно, что такую красиво одетую даму он поведет в театр на обычном поездке, а не на машине или хотя бы на такси, но назад пути не было.

– Вы так смотрите на меня, Джузеппе… Я как-то неподобающе одета? – Спросила она уже в поезде, закинув ногу на ногу.

Нависший над ней, за неимением других свободных, мест Данте закачал кудрявой головой.

– Совсем нет! Я просто не ожидал. Вы очень красивая сегодня.

Не зря же я их рисовала

А за то, что у любимки др - новая часть Венеры Пражской!!!

Итак, сегодня двенадцатое сентября. Сегодня всемирный день вязания крючком, международный день поклейки обоев и день украинского борща. А еще сегодня день рождения у моей любимой женщины.

Она моя муза, мое вдохновение, самоцвет моего сердца. С ней мы создали наших персонажей и вселенные. В общем то, с ней у моя жизнь стала ярче и я в целом стала смотреть на мир под другим углом. И этого канала не было бы, если бы не моя любимая звездочка и ее восхитительные персонажи, о которых хочется писать и писать много.

Не знаю, что еще написать про этого замечательного человека, мне кажется, слов моих не хватит, чтобы описать, как сильно я её люблю и как я счастлива, что могу быть её девушкой и писать для нее истории с нашими персонажами.

Дусти, с днем рождения! Я тебя люблю!!!

Уже через мгновение они сцепились, как два диких зверя и в темноте комнаты закружились. Терай в попытке убежать, Амори в попытке остановить. Тяжелая рука старшего брата закрыла младшему рот, не давая даже пискнуть.

– Не смей! Не смей ничего говорить! Я тебя убью, слышишь убью! Ты мелкий- СУКА!

Амори не знал, что случилось первое - чувство боли от укуса, его крик или включившийся на втором этаже свет.

– Что у вас там происходит?! Два ночи, вы там совсем с головой не дружите?!

Голос матери звучал как приговор. Амори уставился на Терая со смеюсь ярости и ужаса, Терай смотрел на него так же. Теперь, когда мама не спала, смысла сдерживаться не было и он схватил младшего брата за волосы, со всей силы приложив хрупкое тело о стену.

О чем бы не думал Терай, а жаловаться маме надо было хотя бы утром. Тогда она была бы выспавшаяся и не такая злая. Била она наотмашь и пока не устанет, кричала так же. И пусть ростом она была мала и со стороны казалось хрупкой, силы у нее хватало, чтобы задать трепки одновременно двоим своим сыновьям за то, что те потревожили её сон.

Amor Fati: Парамнезия

Амори завис у полки с безглютеновыми продуктами. Загорелый палец постукивал в такт незамысловатой мелодии по ручке потрепанной корзины. Обычно он не заходил в Карефур, все таки, это был магазин не из дешевых. Но Камила любила рогалики из слоеного теста, политые шоколадом, а продавались они только тут.

Любимая сладость любимой женщины опустилась в корзину к такому же безглютеновому хлебу и макаронам. Амори хмыкнул и докинул ко всему этому раю целиака еще и вишневую запеканку. Он уже прикинул, во сколько это ему обойдется. Что ж, все равно собирался бросить парить…

В кармане завибрировал телефон. Два новых сообщения от «Зараза 💜». Губы Амори невольно растеклись в улыбке. Ему не нужно было открывать ссылку на Тик Ток, он и так знал, что если Камила написала «ты», значит там было видео с обезьянами. Телефон завибрировал уже в руке еще раз от новых сообщений.

:Купи гарох

:Хачу салат сделать

А потом ответ на сообщение Амори о том, что новую электронную сигарету он не купит:

:Даже не думай о бэтом

Телефон завибрировал в третий раз и улыбка Амори медленно сползла с лица. Внизу живота неприятно скрутило. Обычно сообщения от «Моди сестра» ничем хорошим не заканчивались. Он еще долго стоял, снова и снова читая то, что написала ему сестра. Задумался настолько, что о горохе вспомнил только когда поднимался на свой этаж по старой узкой лестнице. Мысли его были заняты совершенно другим.


***

Машина тихо зашуршала по гравию, когда они подъехали к дому. Амори сонно приоткрыл глаза и уставился перед собой, слепя глаза от фонаря.

– Приехали. – Сказала ему Хулиана, выключая машину.

Амори понадобилась пару секунд, чтобы сориентироваться. Точно, Хулиана сказала, что подбросит его до дома. Ему на самом деле было не далеко, но она настаивала. Такой у нее был язык любви. Один из.

Стояла глубокая ночь. Тусклый фонарь продолжал слепить ему глаза, но у Амори не было сил отвести взгляд. Если закроет веки - опять уснет. Интересно, мама заметила, что его нет? Вряд ли. Она работала допоздна и обычно приходила тогда, когда они уже должны были спать. Если только этот говнюк ничего ей не скажет…

– Спасибо… – Буркунл Амори и уже собирался выйти из машины, как Хулиана схватила его за локоть и притянула к себе, завлекая его в поцелуй.

Амори не сопротивлялся. Он был слишком вымотан, чтобы сказать хоть слово против, но и удовольствие изобразить не пытался. Хулиана зашуршала чем-то и положила это что-то в небольшой кармашек на его школьной форме. Амори отстранился и покосился сонными глазами вниз. Даже в полумраке фонарь светил достаточно сильно, чтобы парень смог различить зеленую окантовку двухсот песо.

– Что это?.. Меня уже заплатили.

– Это от меня. Хочу тебя побаловать.

Амори устало улыбнулся, поблагодарил Хулиану еще раз и получив еще один поцелуй в щеку, вышел из машины. Он облизал губы и к своему сватью не почувствовал помаду. Целоваться с женщиной на пару лет старше собственной матери было, безусловно, завораживающе, но как раз поэтому маме и не стоило об этом знать.

Амори, боясь заскрипеть калиткой, ловко перепрыгнул забор, заходя в небольшое неухоженно патио. Теперь надо тихонько провернуть ключ… Жаль на окнах были решетки, он бы с удовольствием залез через окно. На этот раз ему повезло. Ключ вошел как по маслу, дверь не выдала его присутствия. Он бесшумно прошел вглубь прихожей, снял туфли и уже собирался на цыпочках прокрасться к себе в комнату, как вдруг, привыкшие к темноте глаза разглядели силуэт. Амори не издал ни звука, только ноздри от испуга расширились.

– Где ты был?

Сука. Сука. Сука.

Амори прижал палец к губам, как будто это могло его спасти. Терай, этот мелкий ублюдок, он не пощадит ни в коем случае, если это будет значить, что мама побьет Амори сильнее, чем его.

– Кто эта женщина?

– Молчи! – В тон Тераю громко зашептал Амори.

– Я все видел. – Мальчишка сделал шаг назад. – Я все расскажу маме. О том, что ты уже месяц уходишь из дома. О том, что вы целовались.

Сонливость как рукой сняло. Сам не ожидая такой скорости, Амори рванул к младшему брату, который уже собирался бросится на второй этаж.

Сразу скажу, в тексте присутствуют сцены насилия и пдф, хиханек почти не будет, готовьтесь

В какой-то степени история Терая глазами его старшего брата - Амори

Итак, первый отрывок из еще одной ветви Amor Fati - Парамнезия, спин офф про Амори, написанный как «история на 180»

Я понрмаю, все хотят продолжения про Терая и Аврелиуса ( я тоже ), но я сажусь писать спин-офф про Амори

В мессенджере переписывается было легко, все же не зря люди придумали встроенный переводчик. Да и в моменте можно было придумать наилучший ответ, где-то приукрасить и без лишних глаз улыбаться глупо в голубоватый экран. В реальности оказалось сложнее.

Пела итальянский знала постольку поскольку и дальше «Buongiorno, grazie, prego, scusi, sì-no» не заходило. Зато английский она знала идеально, разговаривала с четким британским акцентом, так что после каждого «can’t», Данте еле сдерживал истеричный смех. На этом, кстати, его знания и заканчивались, так что их недолгие прогулки превращались в пантомиму. Но английский выучить пришлось…

Тут следует сделать отступление, что истинным европейцем можно считаться лишь при одном раскладе - если ты искренне ненавидишь французов. Французы всегда казались Данте высокомерными придурками, павлинами, под роскошным хвостом которых почиталась обычная куриная жопа. Но они хотя бы старалась строить из себя нормальных людей. Француза можно было вычислить лишь подойдя в притык и услышав говор врага, но были и те, кто вовсе ничего не стеснялся. Англичане.

Ебучие наглосаксы, долговязые, обгоревшие под итальянским солнцем, обмазанные с ног до головы кремом, который был им как рыбке зонтик, с этими огромными синющими глазами, смотрящими тебе прямо в душу… брррр…

Казалось бы, Пелагея точно подходила под это описание, но для Данте разница была колоссальная. И кожа у нее была нежно персиковая, и очи светлые, мягкие. Особенно эту разницу он почувствовал, когда в очередной раз провожая ее до университета и беспрерывно жестикулируя, пытаясь донести очень важную мыслю, увидел группку студентов.

– Мои друзья. – Просто сказала Пела, указывая на них.

У Данте внутри что-то рухнуло. Друзья Пелы представляли из себя сборище таких же студентов по обмену. Среди них был один темный, как небо в безлунную ночь брезгливый француз Терай, и трое англичан: Брант - молчаливый с грустными глазами айтишник, коренастая накаченная Арк, явно спортсменка и… Карл…

Нет, имя тупее надо придумать. Что этот ирландец вообще себе позволял? Всеми фибрами души Данте чувствовал от него негатив и пассивную агрессию. В его мимике, в его надменном взгляде.

– А вы, Джузеппе, нигде не учитесь? М… Понятно.

– Ну это пока… Я тип, для себе решил пожить, все дела.

И чего это он оправдывается перед этим лепреконом? Нет, не перед ним. Перед ней. Данте чувствовал, что эти люди для нее авторитет. Они были ее возраста, может чуть старше, разбирались в религии, которая была очень для нее важна, могли поддержать разные темы. А Данте ну…

Он не поступил даже в колледж. Жил в крошечной вонючей общаге и зарабатывал на жизнь официантом, разбавляя скучные вечера выпивкой. Но вдруг в его душе закралась странное, невиданное ранее чувство и имя ему было ревность.

Каждый раз провожая Пелагею к университету он как бы передавал её из своих рук в руки этих молодых людей и каждый раз невольно засматривался. Вот какие люди ей нравятся. Ухоженные, интеллигентные, образованные. Такие как Брант, как Терай… Как Карл.

Почему-то Данте был уверен, что среди этих троих Пела выберет именно этого рыжего Иуду. Значит ему надо стать похожим на него, хотя бы немного, хотя бы попробовать. А что для этого надо? Надо привести себя в порядок…

Amor Fati. Венера Пражская

Я считаю его одновременно уморительным с пониманием контекста и в то же время ужасно кринжовым

Ну а за это вам еще один отрывок из Венеры Пражской