Следующий понедельник кардинально повернул ход игры. Дело в том, что Карл оказался религиоведом и когда Пелагея вскользь упомянула, что они собирались сходить в собор Ливорно, он тут же напросился с ними, а потом как бы невзначай позвал с ними этого двухметрового мавра, испортив Данте всю малину.

Карла хотелось попустить. Пускай он не сделал ничего из ряда вон выходящего, Данте чувствовал, что его задели за живое, когда покусились на его свидание.

Свидание… Нет, Данте безусловно осознавал, что Пелагея нравится ему далеко не как подруга, но никак не мог понять, что к нему чувствует пани. Она заинтересована? Она делает это из жалости? Он ей друг или просто навязчивый парень?

А время шло…

Чуть прохладный сентябрь перерос в октябрь, он в ноябрь. Медленно приближался декабрь. Данте с ужасом для себя осознал, что ему все больше и больше нравится проводить время с ребятами из компании Пелагеи. Они оказались вполне адекватными ребятами.

Заросший айтишник Брант херово готовил, но его было интересно слушать, потому что голос у него был спокойный и мягкий. Арк была бойкой, но добродушной. Терай, который сначала казался высокомерным социопатом, в итоге оказался тихим аутичным астрофизиком. Карл… Ну это был терпимо.

Близилась зима и Пелагея все чаще куталась в белоснежную шубу из-за которой становилась похожей на козочку. К ней вернулась бледная кожа и даже снова стали видны брови. Они с Данте все чаще гуляли вне её учебы, проходясь по пляжу, а потом она бежала на учебу, а он на работу. Денег этих хватало на отложить, ведь теперь они не сливались на алкоголь и раз в пару недель Данте мог позволить себе водить Пелагею в настоящую пиццерию и с упоением смотрел, как от горячей еды у нее розовеют щеки.

– В Чехии сейчас снег наверное. В Ливорно не будет снега? – Щебетала она, пока они шли в сторону университета.

– Не думаю. Приморский город, все таки.

– Жаль… У нас всегда на Рождество снег идет. Бабушка наверное сделает ягненка…

– Типо мясо?

– Нет! Ягненка из теста. Это типо кекс. У вас такого не делают?

– Впервые слышу, сеньорита Пелагея.

– Как жаль. Я скучаю по бабушкиным кексам… Мне кажется, я впервые буду праздновать Рождество без них. А вы, Джузеппе, вы поедите к родителям?

– Боюсь нет.

– О… Они далеко живут?

– Да не особо… Отсюда минут пятнадцать идти.

Пелагея вздернула брови.

– Как это? Вы не живете с ними, а снимаете эту комнатушку на окраине города?

Не то чтобы Пелагея совсем уж не понимала, какого это, когда у всех вокруг мама, а иногда мама и папа, а у тебя бабушка с дедушкой, но ей казалось, Джузеппе такой исход обошел.

– А да… У нас с мамой тяжелые отношения. Я, видите ли, всегда хотел быть творцом. Музыкантом там, или что-то вроде…

– А она хотела, чтобы вы выбрали другую профессию?..

– Нет что вы! Она хотела, чтобы я был абортом.

Повисла тишина. Они стояли на красном свете, мимо проносились машины. Пелагея растеряно похлопала ресницами и опустила голову. Джузеппе выглядел непринужденно, говоря об этом, но она уже понимала его мимику и что-то у него глубоко в душе явно творилось.

– Извините…

– Ой, полно вам, Пелагея. Такое случается, мать не любит ребенка. Не берите в голову. Она и так со мной настрадалась, я рад за нее, она наконец-то может жить для себя.

– Как это, настрадалась?

– Ну, не все бывают такими хорошими детьми, как вы, Пелагея. Я был шибутной, так что она пыталась лепить из меня человека как могла. Ну, получилось, что получилось.

Пелагея помолчала, обдумывая его слова, а потом наконец снова попыталась посмотреть ему в глаза. Это было тяжело. Он впервые за все эти месяцы смотрел не на нее, а куда-то вперед.

– Она вас избивала?..

– Она меня воспитывала.

– Это не воспитание.

– Иногда у родителей нет выхода. Есть дети, которые не понимают слов, я был таким.

– Выход есть всегда. Ребенок все прекрасно понимает, если с ним поговорить. А бьют детей от собственно бессилия. Не думаю, что вы могли учудить что-то настолько уж ужасное.

Данте молчал. Машины началали постепенно притормаживать, красный свет переключился на зеленый. Они оба пошли вперед.