|РЕСТ|Хроники AETERNAⱽᵉʳᶦᵗᵃˢ

Стив тогда вышел, не ответив.

Щит он сменил.
Не потому, что старый был сломан — потому что на том, старом, осталась кровь.
Кровь Баки.
Он отдал его в музей Смитсоновского института с формулировкой «историческая ценность». Экскурсоводы рассказывали туристам про героя войны, про падение с поезда, про «предположительную гибель».
Никто не знал правды.

Кроме него.

Иногда, когда он оставался совсем один, в пустой квартире, где на стенах не висело ни одной фотографии, Роджерс позволял себе закрыть глаза и вспомнить. Не последний день.
Не ангар. Не хруст.

А другое.

Как они воровали пирожки с вишней на Кони-Айленд. Как Баки учил его драться
— «ниже, Стиви, центр тяжести, твою мать, ты что, деревянный?».
Как они сидели на крыше и смотрели на звезды, и Баки говорил, что после войны они поедут в Калифорнию, там тепло и море, и можно начать новую жизнь.

— Вдвоем? — спрашивал Стив.

— Вдвоем, — отвечал Баки и улыбался той своей улыбкой, от которой у Стива внутри все переворачивалось.

В Калифорнию он поехал один.

Через пять лет после того дня. Взял отпуск на неделю, снял маленький домик на побережье и сидел на веранде, глядя, как океан лижет песок. На закате вода становилась розовой.
Баки бы понравилось.

— Прости меня, — сказал Капитан в пустоту.
— Я не смог тебя спасти. Ни тогда, ни потом. Я… я просто не успел.

Волны шумели в ответ.

— Ты был моим лучшим другом. Ты был… — он запнулся.
— Ты был всем. А я убил тебя. Своими руками.

Глаза защипало. Он не плакал — разучился за эти годы. Просто сидел и смотрел, как солнце медленно тонет в океане, унося с собой еще один день.

— Надеюсь, там тебе хорошо, — сказал он наконец.
— Надеюсь, там нет ГИДРы, нет контроля, нет кодов. Надеюсь, там ты снова смеешься.

Он поднялся, отряхнул джинсы и пошел в дом. Завтра — обратно в Нью-Йорк, обратно в строй, обратно в жизнь, где нет места прошлому.

Но прошлое всегда было с ним.

Оно сидело в затылке, в тяжести щита на руке, в ночных кошмарах, в тишине, которая наступала, когда гас свет. Оно было его тенью, его грузом, его крестом.

Искупления не существовало.
Стив знал это точно.

Потому что некоторые вещи нельзя искупить.

Можно только научиться жить с ними.

До конца.

🤩АУ, где с ГИДРой не удалось разобраться, код в голове Барнса остался, оставив сержанта навсегда в роли зимнего солдата, забирая и губя чужие, невинные жизни. Капитану Америки придется сделать выбор: попрощаться с другом или избавится от опасного убийцы, который забирает жизни..

Он не кричал, когда это сделал.

Может, в этом и была самая страшная часть. Не в том, как хрустнула шея под пальцами — Баки всегда был сильным, даже под контролем, даже когда не контролировал себя. Не в том, как тело обмякло, и металлическая рука последний раз дернулась, высекая искры из бетонного пола. Не в том, как русские слова застряли в динамике на поясе убитого: «Задание выполнено. Цель ликвидирована. Жду дальнейших указаний» — сказанные чужим голосом, который когда-то звал его Стиви.

Нет.

Самым страшным было то, что Стив даже не вздрогнул.

Он стоял над телом и смотрел.
Просто смотрел.
В голове было пусто — так пусто, что эхо собственных мыслей отдавалось болью в висках. Где-то далеко, за стенами этого проклятого ангара, взрывались снаряды — ЩИТ добивал остатки базы. А здесь, в пяти квадратных метрах бетона и ржавого железа, время остановилось........

— Баки... — позвал он. Голос сел, сорвался в хрип.
— Баки, ты слышишь меня?

Тело молчало.

Стив опустился на колени.
Руки сами потянулись к лицу друга — бледному, залитому кровью из рассеченной брови, с открытыми, ничего не видящими глазами.
Глаза были голубые.
Такие же голубые, как в тот день на ярмарке, когда Баки смеялся, отмахиваясь от его глупых теорий о будущем. Такие же, как в поезде, когда пальцы соскользнули и Стив успел увидеть только ужас в этих глазах перед тем, как снег поглотил тело.

— Я обещал, — шептал Капитан, не замечая, что по щекам текут слезы.
— Я обещал, что пойду с тобой до конца, Баки. Помнишь? Я обещал…

Он обещал много чего.
Обещал, что они будут танцевать на танцах, когда война кончится. Обещал, что найдет его, чего бы это ни стоило.
Обещал, что вернет.

Вместо этого — убил.

Пальцы сами сомкнулись на холодной щеке.
Кожа уже теряла тепло.
Роджерс сидел так долго, что свет из разбитого окна сменился с серого на черный. Где-то за спиной кашлянул Сэм.

— Стив… нам пора! Эвакуация через двадцать минут.

— Я знаю.

— Стив, послушай…

— Я знаю, Сэм.

Голос звучал ровно.
Слишком ровно.
Сэм сделал шаг вперед, положил руку на плечо.

— Ты сделал то, что должен был. Он бы не хотел…

— Не надо. — капитан Америка поднялся. Колени хрустнули — сколько он простоял на этом бетоне? Час? Два?
— Не надо мне рассказывать, чего бы он хотел. Его больше нет. И меня, считай, тоже.

Он вышел, не оглядываясь.

После того дня что-то сломалось.

С виду Капитан Америка остался прежним — тот же твердый взгляд, те же правильные решения, та же вера в лучшее.
Но внутри…
внутри поселилась тишина. Такая глубокая, что иногда он переставал слышать собственные мысли.

Ночью он не спал.

Сны приходили всегда одни и те же: поезд, обрыв, и он снова не успевает.
Только теперь вместо того, чтобы упасть, Баки поворачивается и смотрит. Смотрит своими голубыми глазами и говорит:
«—Ты обещал, Стиви».

Он просыпался в холодном поту, садился на кровати и сидел так до рассвета.

Днем — работа.
Миссии, отчеты, пресс-конференции. Он улыбался, когда нужно, жал руки, когда требовалось, отдавал приказы четко и без колебаний. Сэм смотрел на него с тревогой. Наташа молчала, но однажды ночью пришла, села рядом на диван и просто просидела час, не говоря ни слова. Он знал, что она понимает.
Она тоже убивала.

— Это не одно и то же, — сказал он тогда.

— Всегда одно и то же, — ответила она.
— Когда уходят те, кого любишь.

Прошли годы.

Стив научился жить с этим.
Не смирился — научился существовать, спрятав боль в самый дальний угол души, за семью замками. Он больше не говорил о Баки.
Даже с Сэмом.
Даже с Тором, который однажды, под градусом, спросил:
«—А что случилось с тем парнем, с которым ты всегда воевал? С тем, из прошлого?»

Чтож, вот и мой праздник(Лебедь-муж,я знаю, что ты это тоже читаешь . Тебя тоже с праздником)наконец-то наступил! Поздравляю всех с днём Защитника отечества, надеюсь,что всем подарили носки, трусы и кружки 🤩(мне ещё не подарили). И ещё раз хочу напомнить, что это праздник ни только мужчин, а тех, кто служит/будет служить/отслужил! Глупое поверие родилось,что это " мужской день", когда человек ваще не причастен к этому празднику. Всех военных медиков(по большей части девушек), госслужащих, кто в армии, кто в зоне специальной ВО находиться — это отличный повод порадоваться за то, что такие, как мы — отдаем молодость Родине.
Всем спасибо!

— Я и так себя убиваю, — Тони открыл глаза.
— Каждую минуту, что вишу здесь. Разница только в том, умру ли я бесполезной батарейкой или умру, пытаясь выбраться. Выбирай, Брок. Деньги ГИДРы, которые тебя убьют, или свобода и лечение для дочери. Прямо сейчас.

Рамлоу смотрел на него долго.
Очень долго.

А потом, впервые за все месяцы, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на человеческое.

— Как активировать?

Тони улыбнулся.
Разбитыми губами, с кровью на зубах, но улыбнулся.

— Для начала — отключи меня от этих чертовых проводов. И дай мне пять минут постоять на ногах. А потом… потом я тебе расскажу, как мы выйдем отсюда.

Рамлоу шагнул к распределительному щитку.

Где-то вдалеке завыла сирена — смена караула.
У них было минут десять, может, пятнадцать, прежде чем Зимний спустится проверить обстановку.

— Если ты врешь, Старк…

— Я никогда не вру про спасение мира, — перебил гений.
— И про спасение восьмилетних девочек — тоже. Давай, Брок! Время пошло!

Металлические зажимы щелкнули, разжимаясь.
Тони рухнул вниз, и Рамлоу едва успел подхватить его — тощее, обессиленное тело человека, который когда-то был Железным человеком.

— Держись!, — буркнул Рамлоу.
— Если мы это сделаем, я сам тебя пристрелю за идиотизм!.

— Договорились! — выдохнул Тони, хватая ртом воздух.
— Но сначала — вытащи меня отсюда.

— Зачем ты здесь? — гений поднял голову, и даже в полумраке было видно, как глубоко запали его глаза, как обострились скулы, как посерела кожа.
— Ты был в спецназе. Ты присягал. А теперь сторожишь полумертвого гения в подвале у ГИДРы. Зачем тебе это?

Брок молчал долго.
Минуту.
Две.
Тони уже решил, что ответа не последует, когда Рамлоу вдруг шагнул вперед.

— Деньги, — сказал он коротко.
— У меня дочь. Она болеет. Лечение стоит дорого. ЩИТ платил копейки. А ГИДРА платит хорошо.

Тони смотрел на него.
В голове, сквозь туман и боль, прокручивались шестеренки. Даже сейчас, вися на тросах, с отравленной палладием кровью и умирающим телом, его мозг работал.

— Дочь, — повторил он.
— Сколько лет?

— Восемь.

— Милая, наверное. — гений облизнул пересохшие губы.
— И что, ГИДРА оплачивает лечение? Честно? Регулярно?

Рамлоу дернул плечом.

— Пока я нужен — оплачивают.

— А когда станешь не нужен?

Тишина.

— Ты думаешь, ты им нужен, Брок? — Голос старка звучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом.
— Ты — пешка. Расходник. Как я. Только я хотя бы знаю, за что вишу. А ты? Ты продал душу за обещания. И как только твоя дочь поправится — или не поправится, тут уж как карта ляжет — ты станешь проблемой. Слишком много знаешь. Слишком много видел. И тогда…

Тони кивнул в сторону двери.

— Тогда придет он. Зимний солдат. И ты знаешь, что он сделает. Ты видел, что он делает.

Рамлоу побелел.
Совсем чуть-чуть, на грани заметности, но Тони уловил.

— Откуда ты…

— Я много чего знаю, — перебил Тони.
— Я Тони Старк!
Я собираю информацию, как другие собирают марки. Я знаю про Зимнего. Знаю, что он делает с теми, кто становится неудобным. Знаю, что ГИДРА не прощает ошибок и не платит пенсий.

Он замолчал, переводя дыхание. Каждое слово давалось с трудом — легкие работали через пень-колоду, палладий делал свое дело.

— А еще я знаю, — продолжил он тише,
— что ты мог бы не висеть здесь со мной. Мог бы быть дома. С дочкой.
Смотреть, как она растет.
И платить за лечение не кровавыми деньгами, а нормальными. Честными.

Рамлоу усмехнулся — горько, зло.

— Честными? Ты предлагаешь мне честные деньги, Старк?! Ты, миллиардер, который заработал на оружии!

— Я, — Тони кивнул.
— Который закрыл это отделение. Который теперь спасает людей, а не убиваю. Который, если ты поможешь мне выбраться, сделает так, что твоя дочь получит лучшее лечение в мире. И охрану.
И новую жизнь.
В обмен на свободу.

Рамлоу замер.
Тишина повисла между ними — тяжелая, как бетонные плиты над головой.

— Ты бредишь, — сказал наконец командир.
— Ты умираешь.
Посмотри на себя! Фиолетовые линии на груди — мне говорили, что это значит. Палладий. Тебе осталось…

— Неделя, — спокойно сказал Тони.
— Может, две, если вы не будете слишком усердно качать энергию. Но мои ребята ищут меня. И когда они найдут — а они найдут, Рамлоу, они Мстители, это их работа — тебе не поздоровится. Если только…

— Если только я не вытащу тебя раньше, — закончил Брок. В голосе не было вопроса.

— Умный мальчик. — миллиардер позволил себе слабую улыбку.
— Я всегда знал, что в спецназе не дураки служат.

Командир прошелся по камере.
Раз. Другой. Третий.

— Зимний солдат здесь постоянно, — сказал он наконец.
— Он спит где-то этажом выше. Если я тебя отключу, он узнает через минуту. У нас нет времени.

— У меня есть план, — Тони закрыл глаза.
— У меня всегда есть план! Подойди ближе.

Рамлоу колебался секунду, потом шагнул к висящему телу.

— Там, в реакторе, — прошептал старк,
— есть функция самоуничтожения. Не спрашивай, зачем я его встроил — долгая история про паранойю и плохие дни. Если активировать, он вырубит все системы в радиусе ста метров на тридцать секунд. Этого хватит, чтобы отключить охрану, камеры, дверные замки. И Зимнего, если он рядом, тоже вырубит — у него же рука металлическая, а электромагнитный импульс…

— Ты взорвешь себя! — перебил Рамлоу.

Сознание возвращалось толчками — как статическое электричество перед грозой.

Тони научился определять время по тому, как менялся свет в щелях бетонного бункера. Сейчас был либо поздний вечер, либо раннее утро — серый, беспросветный, такой же безнадежный, как все предыдущие дни.
Или недели? Месяцы?
Он сбился со счета где-то между сороковым и пятидесятым допросом..

Тело висело в метре от пола.
Тросы, впившиеся в запястья, давно стерли кожу до мяса, но Тони уже не чувствовал боли в руках. Вся боль сосредоточилась в груди. Там, где когда-то пульсировал спасительный огонек дугового реактора, теперь полыхало адское пламя, которое ГИДРА выкачивала день и ночь.

Провода.
Тонкие, гибкие, похожие на змей. Они тянулись от его груди к огромным накопителям, к генераторам, к устройствам, названий которых Тони даже не знал.
Они высасывали из него энергию.
Высасывали жизнь.

— Реактор Старка по мощности сопоставим с Тессерактом, — услышал он однажды голос какого-то ученого в белом халате.
— Бесконечный источник! Если мы научимся его копировать…

Они не научатся.
Тони позаботился об этом.
Еще в Афганистане, в той первой пещере, он зашифровал технологии так, что ни один мозг в мире не сможет их воспроизвести без его личного участия. Даже его собственный мозг сейчас работал с перебоями — палладий делал свое дело.

Фиолетовые линии на груди расползлись дальше. Старк видел их краем глаза, когда мог поднять голову. Они тянулись от реактора вверх, к ключицам, и вниз, к солнечному сплетению.
Карта его медленной смерти.

— Ты где, Кэп? — думал он в минуты просветления.
— Где вы все?

Он знал, что они ищут.
Знал, что Мстители не бросят. Но время…
время работало против него.

Шаги.

Тони дернулся, насколько позволяли тросы. Металлическая дверь с лязгом отъехала в сторону, и в помещение вошли двое.

Первый — ученый.
Лысый, в очках с толстыми линзами, с планшетом в руках. Он даже не взглянул на Тони — сразу прошел к мониторам, проверяя показатели реактора, уровень выработки энергии, стабильность дуги.

Второй…

Тони узнал его сразу.
Широкие плечи, короткий ежик темных волос, татуировка на шее, выползающая из-под воротника.
Брок Рамлоу.
Бывший агент ЩИТа.
Спецназ. Элита.
А теперь — надзиратель в аду.

— Показатели в норме, — пробормотал ученый, делая пометки.
— Реактор стабилен. Еще месяц такой работы — и мы сможем запустить первый автономный генератор.

— Месяц..., — хрипло повторил Тони. Голос звучал чуждо, будто принадлежал кому-то другому.
— Месяц, говоришь? А я протяну?

Ученый дернулся, бросил быстрый взгляд на пленника и тут же отвел глаза.

— Это не моя компетенция..

— Конечно, не твоя, — Тони попытался усмехнуться, но вышло жалкое подобие улыбки.
— Вы тут все специалисты по реакторам, а не по людям. Люди — расходный материал, да?

Ученый поспешно вышел.

Рамлоу остался.

Он стоял у двери, прислонившись плечом к бетонной стене, и смотрел на гения с выражением, которое невозможно было прочитать.
Равнодушие? Презрение?
Скука?

— Рамлоу, — позвал Инженер. Голос сорвался, пришлось откашляться.
— Брок. Можно Брок?
Мы же почти коллеги!. ЩИТ, помнишь?на собраниях я тебя видел. Ты всегда сидел сзади и делал вид, что тебе плевать. — Пауза.
— Тебе и сейчас плевать, да?

Рамлоу промолчал.

— Молчишь. Уважаю. — миллиардер опустил голову, рассматривая пол.
— Знаешь, что самое смешное? Я думал, меня убьют в первую неделю. Пытали, били, обещали, что скормят собакам. А потом поняли, что я — батарейка. И теперь я вишу тут, как рождественская гирлянда, и питаю ваши игрушки. Ирония.

Тишина.

— Рамлоу, — снова позвал Тони.
— Зачем?

Рамлоу моргнул. Впервые за все время что-то дрогнуло в его лице.

— Что — зачем?

Ну не мог я просто не сделать ответное видео с пупсом 🤩... Спасибо Кэпу, что мне кадры перекачал, потому что у меня все слетело к чёртовой матери.

Зарисовка как всегда будет ниже, потому что у меня снова не умещается 🤩

Нет, — сказал он хрипло. Прокашлялся.
— Нет, чистый. Просто… — Он вдруг усмехнулся той самой усмешкой, от которой у Тони теперь ёкало где-то в районе ребер.
— Просто задумался, кто кого обыгрывает!

— В смысле? — Старк нахмурился, но в глазах заплясали чертики. Он что-то заподозрил.
— Я только что забил три шара, Эльза. Три! Ты видел? Ты вообще смотрел?

— Смотрел, — кивнул солдат .Голос звучал ровно, но в уголках губ пряталась улыбка.
— Еще как смотрел. На что-то очень… отвлекающее.

Тони замер.
А потом до него дошло.

— Барнс! — Он ткнул в него кием.
— Барнс, ты сейчас пялился на мою задницу? Ты серьезно?

— Я? — Баки поднял брови с невинным видом, который у него получался на удивление плохо.
— Я смотрел на траекторию. На физику. На геометрию.

— Ага, конечно. На геометрию моей… — плейбой запнулся, покраснел (Барнс это заметил и мысленно поставил себе галочку), и резко сменил тему:
— Твой ход, снайпер. Посмотрим, как ты справишься без отвлекающих маневров.

Баки шагнул к столу. Остановился рядом с Тони — близко, слишком близко. Наклонился к его уху:

— А кто сказал, что я хочу без них справляться?

Тони дернулся, будто его током ударило. Кий выпал из рук и гулко стукнул об пол.

На сцене женщина запела "La vie en rose."

— Ты… — выдохнул Тони.
— Ты играешь нечестно, грязно, Барнс.

— Я — Зимний солдат, — усмехнулся Баки, беря кий и выпрямляясь.
— Я вообще не умею играть честно!

Он прицелился. И, глядя прямо в глаза Тони, одним ударом загнал оставшиеся шары в лузы.

— Четыре-три, — констатировал он.
— В мою пользу!

В баре повисла тишина. Только Пиаф пела о любви.

Тони смотрел на Баки.
Баки смотрел на Тони.

— Знаешь что!, — сказал наконец Тони, поднимая свой стакан с виски.
— Я, кажется, только что проиграл не в бильярд.

— А во что? — солдат приподнял бровь.

Тони сделал глоток, облизнул губы и улыбнулся — уже без сарказма, тепло, почти робко.

— В гляделки, Барнс. В гляделки.

Баки шагнул к нему. Ближе.
Еще ближе.
Взял стакан из его руки, поставил на стол. Металлические пальцы легли на талию поверх идеально сидящей алой рубашки.

— В гляделки, говоришь? — тихо спросил он.
— А может, просто признаешь, что я выиграл, и мы пойдем танцевать?

Миллиардер моргнул.

— Танцевать? — переспросил он.
— Под это? — кивок в сторону сцены.
— Барнс, я танцую под такое примерно.... как пьяный пингвин.

— Я знаю, — улыбнулся Баки.
— Я видел.

— И ты все еще хочешь?

Баки наклонился.
Совсем близко.
Так, что дыхание коснулось губ.

— Хочу.

И гений сдался.

— Ладно!, — выдохнул он.
— Веди, старый пень. Но если наступишь на ногу — получишь кием по голове.

Джеймс рассмеялся — впервые за долгое время так, свободно, громко — и повел его к сцене, где женщины в перьях пели о розовой жизни, а мир сужался до двоих в вечернем свете витражей.

Вечерний свет струился сквозь витражные окна ретро-бара, окрашивая помещение в теплые тона янтаря и старого виски. Где-то на сцене женщина в перьях и блестках выводила хрипловатым контральто что-то из Эдит Пиаф, а за столиками сидели пары, потягивая коктейли и делая вид, что не следят друг за другом.

Баки Барнс поправил манжету черной рубашки. Темный пиджак сидел на нем как влитой — спасибо портному из Бруклина, который еще помнил сороковые и умел шить так, что плечи смотрелись широко, а талия — узко.
Он чувствовал себя почти человеком. Почти тем парнем, который когда-то танцевал с девушками в залах с такими же люстрами.

Напротив него, облокотившись на край бильярдного стола, стоял Тони Старк.

На Тони был идеально скроенный алый костюм-тройка с тонкой серебристой нитью, которая ловила свет и переливалась при каждом движении. Бабочка сидела чуть криво — он явно поправлял ее на ходу и так и не добил до идеала. В руке — стакан с виски. На губах — та самая ухмылка, от которой у сержанта каждый раз что-то ёкало в груди.

— Итак, — протянул гений, ставя стакан на бортик стола.
— Столетний эксперт против гения, который обыгрывал послов в Монако с четырнадцати лет. Принимаешь вызов, Джеймс «Бьюкенан» Барнс?

Баки хмыкнул, беря в руку кий. Металлические пальцы, скрытые тонкой тканью пиджака , легли на дерево с привычной точностью.

— В Монако, значит, — протянул он.
— А в Бруклине, знаешь ли, тоже были бильярдные. И игроки там были… поопытнее послов.

— Опытнее? — миллиардер театрально прижал руку к груди.
— Ты сейчас пытаешься сказать, что какой-то моряк с корабля, на котором ты наворачивал круги вокруг тети, был опытнее французских дипломатов?

— Моряк? — Баки усмехнулся уголком губ.
— Старк, моряки вообще не умеют играть в бильярд! У них руки для канатов, а не для кия. А вот итальянские иммигранты из нашего квартала… они умели. И играли на деньги. На свои. И на чужие.

Тони присвистнул.

— Барнс, ты мне сейчас расскажешь, что в свободное от гнетения мира время подрабатывал кидалой в бильярдных?

— Я не подрабатывал. Я выигрывал. — Сержант обошел стол, выбирая позицию.
— Чтобы прокормить дам, пока Стив болел, знаешь ли, не до этикета было.

Он остановился, прицелился. Удар — точный, выверенный, без лишних движений. Шары покатились, стукнулись, и два из них — два! — нырнули в лузы с тихим, удовлетворенным чпок.

— Два-ноль, — констатировал Баки, выпрямляясь.
— И это я еще разминался.

Тони прищурился. В глазах зажегся азартный огонек.

— Неплохо, Эльза. Но сейчас смотри, как играют профессионалы!

Он выбрал кий, проверил его на вес, покрутил в пальцах.
И замер.
А потом наклонился.
Баки моргнул.

Тони наклонился к столу так, как умел только он — с грацией хищника, который точно знает, что на него смотрят. Левая рука легла на зеленое сукно, правая повела кием назад. Одна нога чуть приподнялась, отставляясь в сторону для баланса, и брюки идеально сидящего костюма натянулась, обрисовывая…

Так, подумал Баки.
Стоп.

Взгляд застрял.
Зацепился за изгиб бедра, за линию спины, за то, как ткань облегает то место, на которое смотреть было совершенно неприлично в бильярдном зале, даже в сороковых.

Миллиардер замер в этой позе.
Целился.

— Смотри и учись, Барнс!
Три шара. В разные лузы. Одним ударом. Видишь эту траекторию? Физика, мать ее!. Простая геометрия…

Он ударил.

Шар покатился, стукнул первый, второй, третий — и все трое послушно нырнули в лузы. Один за другим.

— Три-два, — довольно объявил Старк, выпрямляясь и отбрасывая несуществующую челку.
— В мою пользу, между прочим.

Он обернулся к Джеймсу.
И замер.

Баки смотрел на него.
Не на шары. Не на стол.
На него.

Взгляд темно-синих глаз застыл где-то на уровне бедер, потом медленно, слишком медленно поднялся выше — по груди, по шее, к лицу. И на лице застыл.

— Что? — Тони моргнул.
— Я что, испачкался? Кий грязный был?

Баки моргнул в ответ.
Раз. Другой.

Помогите, моя гиперфиксация на них, кажется, никогда не пропадет...это невыносимо.

Зарисовка будет ниже 🤩

— блять, — выдохнул Баки хрипло. Голос сел, будто он не говорил неделю.
— Ты… ты как здесь?

Питер пожал плечами, делая осторожный шаг вперед.

— Мог бы спросить то же самое. Я каждую неделю прихожу. По средам. Но вас тут раньше не видел. — Он помолчал.
— То есть… видел. Цветы. Всегда свежие, новые. Красные розы. Я думал, может, фанаты какие или… — Он запнулся.
— Это вы, да? Все это время?

Баки не ответил.
Отвернулся обратно к могиле.

Питер подошел ближе. Достал из-за пазухи маленький букет хризантем — осенних, желтых, уже чуть подвявших в тепле кармана. Аккуратно положил к подножию памятника, рядом с розами.

— Привет, мистер Старк, — тихо сказал он.
— Я принес. Извини, что в прошлый раз не был. Экзамены завалили. Но ты же знаешь — я всегда помню!

Он выпрямился. Сунул руки обратно в карманы. Осенний ветер дернул полы его толстовки.

Они молчали долго.
Минуту. Две. Пять.

Питер смотрел на Баки, на его напряженную спину, на металлическую руку, которую солдат бессознательно прятал за спиной, хотя смысла в этом не было — перчатка скрывала металл, но очертания выдавали.

— Он… — начал Питер и осекся. Переступил с ноги на ногу.
— Мистер Старк. Он про вас говорил.

Солдат дернулся, будто его ударили током.

— Что? — Голос прозвучал глухо.

— Ну, не то чтобы прямо про вас. Но однажды, когда мы смотрели старое кино про войну, я спросил, был ли у Капитана Америки кто-то, кроме Пегги. Он сказал: «Был. Солдат. Который просто потерялся». И добавил, что… — Питер сглотнул,
— что если кто и заслуживает второго шанса, так это те, кому не дали выбрать первый.

Баки медленно повернул голову. В глазах — темнота и боль, которую годы не вытравили.

— Ты врешь, парень.

— Я? — Питер даже поперхнулся.
— Я? Врать? Мистер Старк меня убил бы, если бы я хоть раз соврал в таком! Он… он не был злым, мистер Барнс. Сложным — да. Злым — нет. — Питер помялся.
— Можно спросить?

Баки кивнул.
Сглотнул. Отвернулся.

— Вы каждый день приходите. С розами. Вы… вы так и не попросили прощения? При жизни?

— Не успел, — выдохнул сержант. Тишина повисла снова. А потом он добавил, почти неслышно:
— Думаешь, простил бы?

Питер посмотрел на памятник. На каменное лицо человека, который стал для него всем. Который отдал жизнь, чтобы он, Питер, мог стоять здесь и дышать.

— Знаете, — сказал он наконец.
— Мистер Старк был гением. Но еще он был… человеком. Он умел злиться, умел ненавидеть. Но если бы вы поговорили… он бы вас понял. — Питер повернулся к Баки, и в его юных глазах плескалась мудрость, которую дают только потери.
— Даже если бы не простил сразу — он бы понял. Что это не вы. Что это они.

Ветер стих.
На секунду мир замер.

Баки почувствовал, как что-то разжимается внутри. Тот узел, который он носил в груди годами, вдруг стал чуть слабее.
Чуть менее удушающим.

Он посмотрел на розы. Красные. Как в старых фильмах про любовь и войну.

— Спасибо, — хрипло сказал он.

Питер улыбнулся уголком губ.

— За что?

— За то, что сказал.

Питер пожал плечами. Достал из кармана еще один цветок — маленькую розу, красную, явно припасенную про запас — и протянул Баки.

— Положите сами. Сегодня. А завтра… может, не будет так тяжело.

Баки взял цветок. Металлические пальцы, скрытые перчаткой, дрогнули. Он наклонился, положил розу к подножию, рядом с остальными. И когда выпрямился, Питер увидел то, чего никто не видел годами.

Баки Барнс улыбался.

Легко. Едва заметно.
Впервые за долгое-долгое время.

— Пойдем, — сказал он.
— Кофе выпьем. Я угощаю.

Питер кинул последний взгляд на могилу.

— Пока, мистер Старк. Я еще приду!

И они пошли по усыпанной листвой дорожке — старый солдат и мальчик, которого научил прощать человек с железным сердцем.

Осенний ветер гнул голые ветки кленов, усыпая гравийные дорожки кладбища мокрыми рыжими листьями.
Было холодно.
Той особенной предрассветной стужей, когда кажется, что сам воздух замерзает в легких.
Баки стоял неподвижно уже сорок минут.

Руки в карманах потертой кожаной куртки были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.
Он смотрел на камень.
На высеченные буквы: «Энтони Эдвард Старк».
Над ними — барельеф лица, которое он так старался забыть и которое каждую ночь являлось ему в кошмарах. Каменный (скульптура)Тони смотрел куда-то вдаль, мимо него, мимо этого мира.
Спокойный. Почти надменный.
Как при жизни.

— тцххх… мой руки…

Джеймс зажмурился.
Голос в голове был чужим и одновременно до ужаса знакомым. Русский акцент. Металлическое эхо.

«— Готов выполнить приказ…»

— Нет, — одними губами прошептал бывший палач.
— Не сегодня.

Кошмары не отпускали его с того самого дня. Сначала была Сибирь — холод, разбитый щит, искаженное яростью лицо Старка и собственные руки, которые не слушались, потому что тело помнило код, а душа — нет. Потом, после всего, после Ваканды, после щита, после Стива…
сны сменились.
Теперь ему снилось другое.

Та самая дорога.
Декабрь. Снег.
Но в машине не Говард и Мария. Там — Тони. Молодой, семнадцатилетний, с испуганными глазами, которые так похожи на те, что он видел в Сибири.
И руки.
Его металлическая рука смыкается на тонкой шее. А Тони не сопротивляется.
Просто смотрит.
Смотрит с укором.
Или с пустотой.
А где-то на заднем плане — голос, читающий код, и он, Баки, даже не пытается бороться.

Он просыпался с криком. Всегда. И каждый раз думал: «—Это заслуженно».

Стив ушел.
Имел полное право.
Столько лет ждал, столько потерял — заслужил хоть каплю счастья. Барнс не держал зла. Зло было не на кого держать, кроме себя.

Психолог, которого оплатила Ваканда, говорил что-то о посттравматическом синдроме, о вине выжившего, о необходимости «проговаривать эмоции». Баки слушал, кивал, а потом шел в бар и пил виски, пока мир не переставать существовать.
Помогало. На час.

Никто не знал, что он приходит сюда. Каждый день. В разное время — чтобы не выследили, не заметили, не спросили. Иногда в четыре утра, когда охранник дремлет в будке. Иногда в одиннадцать вечера, когда последние посетители уже разошлись.
Он приносил цветы.
Красные розы.
Всегда красные.

Потому что однажды, в редкий момент, когда они со Старком говорили не как враги, а как два солдата, которых просто подставили, Тони обронил:
«—Знаешь, в старых фильмах про любовь и войну всегда дарили красные розы. Чушь, конечно. Но Стив их любил. А я просто запомнил».

Баки запомнил тоже.

Он смотрел на каменное лицо. На эти холодные черты, которые при жизни были такими живыми, такими…
невыносимыми.
В груди сжалось что-то, заныло, заскулило. Он хотел упасть на колени прямо в мокрую листву, вцепиться пальцами в землю, завыть, закричать:
«—Прости! Прости меня, Старк! Я не хотел! Я никогда не…»

Но он только сильнее сжал кулаки в карманах.
Глаза защипало.
Он моргнул — раз, другой. Слезы не имели права течь. Он не заслужил даже этого облегчения.

— Мистер Барнс?

Голос. Молодой, юношеский, с хрипотцой.

Баки вздрогнул.
Резко обернулся.

В десяти шагах стоял парень. Темные взъерошенные ветром волосы, большие глаза, поношенная толстовка с логотипом колледжа. Руки засунуты в карманы от холода.
Питер Паркер. Паучок.
Старковский…
как там Тони его называл?
Малыш?