三 ₊ Вы... 𐌺ᥲждыᥔ дᥱнь
ᥰρᥙ᥊᧐дᥙᴛᥱ. 𑀝 ρ᧐ᤋᥲⲙᥙ. Вы...
Тᥲκ ᥙ нᥱ ᥰ᧐ᥰρ᧐ᥴᥙ᧘ᥙ
ᥰρ᧐щᥱнᥙя? 𐌿ρᥙ жᥙᤋнᥙ?
😎𐋏ᥱ уᥴᥰᥱ᧘.
Дуⲙᥲᥱɯь, ᥰρ᧐ᥴᴛᥙ᧘ δы ?
𝒩 𝑒𝑤 𝑝𝑜𝑠𝑡 𝑏𝑦 — ˖ https://t.me/AE_2er ֺ
Tag's;
#зарисовкиХедканон #Марвел #ТониСтарк #КапитанАмерика #БакиБарнс #ЧеловекПаук #winteriron #старбакс
Осенний ветер гнул голые ветки кленов, усыпая гравийные дорожки кладбища мокрыми рыжими листьями.
Было холодно.
Той особенной предрассветной стужей, когда кажется, что сам воздух замерзает в легких.
Баки стоял неподвижно уже сорок минут.
Руки в карманах потертой кожаной куртки были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.
Он смотрел на камень.
На высеченные буквы: «Энтони Эдвард Старк».
Над ними — барельеф лица, которое он так старался забыть и которое каждую ночь являлось ему в кошмарах. Каменный (скульптура)Тони смотрел куда-то вдаль, мимо него, мимо этого мира.
Спокойный. Почти надменный.
Как при жизни.
— тцххх… мой руки…
Джеймс зажмурился.
Голос в голове был чужим и одновременно до ужаса знакомым. Русский акцент. Металлическое эхо.
«— Готов выполнить приказ…»
— Нет, — одними губами прошептал бывший палач.
— Не сегодня.
Кошмары не отпускали его с того самого дня. Сначала была Сибирь — холод, разбитый щит, искаженное яростью лицо Старка и собственные руки, которые не слушались, потому что тело помнило код, а душа — нет. Потом, после всего, после Ваканды, после щита, после Стива…
сны сменились.
Теперь ему снилось другое.
Та самая дорога.
Декабрь. Снег.
Но в машине не Говард и Мария. Там — Тони. Молодой, семнадцатилетний, с испуганными глазами, которые так похожи на те, что он видел в Сибири.
И руки.
Его металлическая рука смыкается на тонкой шее. А Тони не сопротивляется.
Просто смотрит.
Смотрит с укором.
Или с пустотой.
А где-то на заднем плане — голос, читающий код, и он, Баки, даже не пытается бороться.
Он просыпался с криком. Всегда. И каждый раз думал: «—Это заслуженно».
Стив ушел.
Имел полное право.
Столько лет ждал, столько потерял — заслужил хоть каплю счастья. Барнс не держал зла. Зло было не на кого держать, кроме себя.
Психолог, которого оплатила Ваканда, говорил что-то о посттравматическом синдроме, о вине выжившего, о необходимости «проговаривать эмоции». Баки слушал, кивал, а потом шел в бар и пил виски, пока мир не переставать существовать.
Помогало. На час.
Никто не знал, что он приходит сюда. Каждый день. В разное время — чтобы не выследили, не заметили, не спросили. Иногда в четыре утра, когда охранник дремлет в будке. Иногда в одиннадцать вечера, когда последние посетители уже разошлись.
Он приносил цветы.
Красные розы.
Всегда красные.
Потому что однажды, в редкий момент, когда они со Старком говорили не как враги, а как два солдата, которых просто подставили, Тони обронил:
«—Знаешь, в старых фильмах про любовь и войну всегда дарили красные розы. Чушь, конечно. Но Стив их любил. А я просто запомнил».
Баки запомнил тоже.
Он смотрел на каменное лицо. На эти холодные черты, которые при жизни были такими живыми, такими…
невыносимыми.
В груди сжалось что-то, заныло, заскулило. Он хотел упасть на колени прямо в мокрую листву, вцепиться пальцами в землю, завыть, закричать:
«—Прости! Прости меня, Старк! Я не хотел! Я никогда не…»
Но он только сильнее сжал кулаки в карманах.
Глаза защипало.
Он моргнул — раз, другой. Слезы не имели права течь. Он не заслужил даже этого облегчения.
— Мистер Барнс?
Голос. Молодой, юношеский, с хрипотцой.
Баки вздрогнул.
Резко обернулся.
В десяти шагах стоял парень. Темные взъерошенные ветром волосы, большие глаза, поношенная толстовка с логотипом колледжа. Руки засунуты в карманы от холода.
Питер Паркер. Паучок.
Старковский…
как там Тони его называл?
Малыш?