A.A.T.T.A.

Влад, сын Влада Узурпатора!

Мнил ли ты, что измена твоя пребудет сокрытой от всевидящего ока султанова? Ошибся ты: ведомо мне о житии твоём всё — от имён всех женщин, что стонут в покоях твоих, до тайного сговора с венгерскими псами. Клялся ты мне в верности, но за спиною моей готовил бунт!

Знай же ныне: не просто лишу я тебя престола, коим владеешь лишь по милости моей. Сделаю я страну твою частью владений османских, а глава твоя украсит копьё на новой границе империи моей!

И не помышляй бежать, ибо нет такого уголка на сей земле, до коего не дотянулась бы длань султана!



Султан Мурад-хан, тень Аллаха на земле.

...

— Собирай войско, Семион! — гласом громовым приказал Влад. — Ежели султан отвергает мир, предложенный мною, и алчет крови — мы утопим его в ней. Да узнает он, каково бросить вызов Дракуле!

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— А я глаголю — глуп он! Ибо ошибки нелепые совершает: забывает о правилах приличия, что недостойно благородного отрока; не помнит, что речено было мгновение назад, что есть знак невнимательности его; перебивает меня и дерзает утверждать, будто я не прав!

— Недостаток ума у него от тебя приобретается, — молвил Мирча. — Ты же ему о скудоумии его твердишь непрестанно, и он невольно начинает в сие верить. Кто бы не усомнился, когда ему день и ночь внушают, что ни на что он не годен? А ежели бы дал ты ему возможность ум свой развить, нанял бы учителей — мог бы из него великий правитель выйти!

— Мирча!

— Не отступлюсь от сказанного мною! — ответствовал тот с твёрдостью в голосе.

...

— Именно посему ты — мой наследник, и никто иной. Из всех сыновей лишь ты обладаешь умением стоять за правду с хладнокровием. Не склонишь ты главы под гнётом правителей, яко Влад, и не бросишься в безрассудную сечу, яко Раду. Достойно воспитал я тебя, о сын мой. Достойно.

— Время ещё есть у него, дабы избыть сию пагубу в нраве своём. Помышляю я составить указ, как воссяду на престол, чтобы, ежели не будет у меня законного наследника, трон приял Влад.

Влад застыл, не донеся кусок мяса на вилке до уст, и устремил на сына взор тяжкий.

— Что ты изрёк сейчас?

— Отец, молю… Влад достоин чести сей. Изо всех сил старается он соответствовать сану наследника — и сие при всём том, что не посылаешь ты к нему наставников.

Влад опустил руку, и вилка с глухим звуком ударилась о край серебряного блюда. В чертоге на миг воцарилась тишина, кою не нарушало ничто, кроме треска поленьев в камине.

— Мирча, — произнес Влад, в гласе его проступила сталь, — если ещё единожды услышу речи подобные или уразумею, что помышляешь ты о сём, повелю немедля составить указ: буде по кончине моей дерзнёшь ты издать документ таковой, не бывать тебе более наследником. Трон же да приимет Влад, сын мой младший.

Мирча опешил: словес столь суровых от отца прежде не слыхивал он. Вилка с кусом мяса замерла, не дойдя до уст. Медленно положил он её на край блюда.

— Шутишь ли ты? — вопросил Мирча, вглядываясь в лик суровый родителя.

— Шучу? Разве похожу я на шута горохового? — холодно ответствовал Влад, приподняв бровь. — Мнишь ты, будто творишь дело благородное, Мирча. Думаешь, любовь братская — сила великая, способная уберечь престол в роду нашем. Но не сила то, а слабость. На престоле нет братьев. Есть лишь господарь — и те, кто только и алчут оплошности его, дабы при первом удобном случае вонзить нож в спину. К тому же Влад… Он — щенок среди волков.

Раду приблизился к столу и наполнил кубок тёмным, густым вином. В воздухе поплыл аромат корицы и яблок. Он испил несколько жадных глотков, и тепло разлилось по всему естеству его.
Поставил кубок, отставил кувшин подальше. Потянулся к дорожной суме, на поясе его висевшей, и извлёк из неё малый кожаный мешочек. Не спеша развязал он шнурок; из мешочка на столешницу посыпалась земля — с могилы отца его, могущественного чародея. Раду бросил опустевший мешочек на стол.
...
Одну руку вознёс он над землёю, ладонью вверх. Другой же удерживал ветку над раскрытой дланью. Очи его сомкнулись. Глубоко вздохнул он, собираясь с мыслями и силами.

Уста Раду зашевелились. Поначалу слова на мёртвом наречии срывались с них едва слышно, но мало-помалу речь его крепла, обретая зловещую мощь.

— Боян… — изрёк он имя сие.

Пламя свечи внезапно метнулось в сторону и окрасилось в мертвенно-зеленоватый цвет. Ветвь тиса в руке Раду рассыпалась в прах и осела на ладонь его.

Отверз он вежды. Быстрым, почти судорожным движением ссыпал он пепел в кубок — ибо сила заклятия истощалась с каждой долей мгновения — и выпил напиток одним глотком.

Тишина.

Воздух вдруг стал тяжким — Раду ощутил сие всем естеством своим: то было чувство, будто на перси ему водрузили надгробную плиту. Виски сдавило железным обручем, а в ушах нарастал тягучий гул — словно сотни голосов, давно умолкших, разом возопили. Магия взыскивала свою цену: каждое проклятие смерти испивало жизненные силы его, каплю за каплей. Лик Раду исказился от резкой, пронзительной боли. Очи закатились, обнажив белки, что налились кровью — сосуды лопались один за другим.

Он судорожно вцепился в край стола. Тело била крупная, неукротимая дрожь. Из левой ноздри медленно потекла струя крови; скользнув по верхней губе, она сорвалась долу и упала на землицу.

Зелёное пламя дрогнуло и вновь обрело привычный жёлтый оттенок.

Обессиленный, Раду сперва на колени опустился, а после и вовсе на пол повалился. Уставился в потолок.

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— Господине, — промолвил трактирщик, притворив за собою дверь. — Принести всё, как обыкновенно?

— Да, — бросил Раду, стоя к мужику спиною. — И, как обыкновенно, сохрани молчание о том, что я здесь пребывал. Плачу я тебе за безмолвие вдесятеро против цены покоя на ночь. Аще узнаю, что проболтался ты — хоть жене своей, хоть отроку своему, — ведаешь ты, что содеяно будет с тобою и с теми, кому слово молвил. Не бери грех на душу.

Трактирщик судорожно сглотнул.

— Что вы, барин! — воскликнул он. — К чему мне кому-либо что-либо глаголить, коли кошелёк мой от злата вашего тяжелеет? Творите всё, что вам угодно, — я вас и в очи не зрел!

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— Влад… — голос Януша вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Ты и брат твой Александр изменили короне! Переметнулись к османам, променяли верность на злато да на посулы султанские! Завтра взойдешь ты на плаху...
— Нет, господин мой! — воскликнул Влад, не дав ему договорить. — Не предавал я Сигизмунда, короля венгерского, — не то что брат мой нечестивый. Будь я изменником, разве явился бы к порогу двора вашего? Пришел я доказать верность свою — верность Венгрии и вам!
— Чем же ты можешь доказать свою верность?!
Влад резко кивнул в сторону воина, что сжимал в руках мешок.
— Доказательство там, — бросил Влад.
— Открой, — скомандовал Януш, впившись взглядом в стражника.
Тот заглянул внутрь мешка — и в тот же миг лик его приобрел оттенок землисто-серый, каковой бывает у человека, узревшего пред собою саму смерть. Глаза его расширились до предела, а кадык дернулся, когда он сглотнул, дабы удержать подступившую тошноту.
— Что там?! — рявкнул Януш.
Стражник, не в силах изречь ни слова, вытряхнул содержимое — с глухим, тяжким стуком на каменные плиты чертога вывалилась голова человеческая. Шея была перерублена грубо, неровно — словно палач наносил удар за ударом, не в силах отсечь её единым махом. Из раны торчали белёсые обломки позвонков и обрывки трахеи.
Януш вгляделся в черты лица, искажённые посмертной маской ужаса. Он узнал их. Это был Александр.
— Не потерплю я предательства, — произнёс Влад твёрдо. — Род мой будет верен Венгрии во веки.

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— Слышал я, будто Влад в земли османские зачастил, — произнес он, словно бы невзначай. — Неужто готовиться мне к тому, что налог на земли поднимут?
Скрип пера оборвался. С кончика его сорвалась капля чернил и расплылась на листе темной кляксой. Януш вскинул взор; очи его были широко раскрыты от изумления.
— Что ты изрек? — переспросил он.
— Глаголю вам, владыка: Влад то и дело к османам путь держит. Уж не ждать ли нам, боярам валашским, тягот?
Януш прищурился и неторопливо отложил перо в сторону.
— Откуда тебе сие про Влада ведомо, Раду? — проговорил он.
— Так ведь молвлю же: слухи по землям ползут, как туман по низинам, — отозвался Раду.
— Слухи? Отчего же воины мои, что на рубежах стоят, до меня вестей о сем не донесли?
— Видно, люди ваши либо службу несут спустя рукава, либо вовсе не страшатся вас: османы, небось, им платят щедро, и оттого не видят они ничего и не слышат, — он сделал едва приметную паузу, позволяя словам сим проникнуть в сознание Януша. А после продолжил: — Да, у вас с подданными определенно нелады.
Януш стиснул пергамент с недописанным договором и рванул его надвое, а следом еще раз — и швырнул изорванные клочки поверх груды бумаг.
— Не по душе мне речи твои, Раду, — процедил воевода.
Раду усмехнулся.
— Начинается… — прошептал он себе под нос, он ведал наперед, чем обернется беседа сия.
— Что? — нахмурился Януш, не расслышав слов.
— Да ничто, — отозвался Раду уже во весь голос. — Коли не пришли мы к согласию в вашем предложении стать вашим поставщиком, дозволите ли откланяться?
Януш молчал, буравя его тяжёлым взором.
Раду поднялся и неспешно направился к выходу. На полпути он замер и обернулся.
— Но вы перепишите договор на досуге, — произнёс он ровно. — Полагаю, вскоре свидимся вновь и продолжим прения о сем деле.
С этими словами Раду отвесил поклон — чрезмерно низкий, исполненный нарочитой учтивости.
— Прощайте, государь, — бросил он, выпрямившись

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— Умница. Сегодня же приступишь к исполнению, — изрек он, не сводя с неё очей. — Как только вдоволь насыщусь я тобою.

Она чуть приподняла бровь, и в уголках её губ мелькнула дерзкая ухмылка.

— А такое вообще возможно?

— О нет… — выдохнул он. — Никогда не испить мне чашу сию до дна. Ты — самое сладкое искушение, отравленное ядом. Моя слабость. Мое проклятие вечное.

— Дозволю я тебе услаждаться мною, — молвила она, главу склонив набок, — лишь при одном условии.

Раду чуть нахмурился.

— Каком же?

— Поведай мне вновь, како ты обвел Януша вокруг пальца, — проговорила она, принимая его в себя; он же испустил стон, полный истомы. — И открой, что замыслил ты далее. Сие… разжигает пламя страсти во мне.

Он на мгновение застыл, а потом вдруг рассмеялся — громко, раскатисто.

— Ах ты, хищница лукавая! — и начал повествование свое, выговаривая каждое слово сквозь томный выдох, пока она опускалась на него, приемля в себя не токмо плоть его, но и саму тьму деяний его...

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

— Я правильно разумею: желаешь ты, дабы я аппартировала прямиком во дворец и проникла в разум самого повелителя? Пустить молву, будто Влад замышляет лихо против Мурада, — сие дело одно. Но то, о чем ныне просишь… Безумие! Над дворцом султанским, верно, воздвигнуты обереги колдовские. Стоит мне попасть под их действо — и сгорю я изнутри в единое мгновение. А ежели и нет чар сих, там непременно бдят стражи-колдуны. Не воительница я, Раду. Како смогу я противостоять им?

Раду неспешно возлёг, на локти опершись, и воззрился на неё с безмятежием великим.

— Страшишься ты кончины своей? — вопросил он гласом будничным, яко речь вел не о погибели, а о прогулке под дождем.

Простер длань и кончиками перстов коснулся ланиты её — с нежностью.

— Мнил я, что ради грядущего дщери нашей свершишь ты и невозможное, — промолвил он тихо, но твердо. — Ради династии новой, что взойдет на престол. Ради того, дабы кровь наша осталась в веках, когда прахом станут телеса наши.

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Раду улыбнулся. Единым движением он отстегнул плащ — тот с шорохом осел у его ног. Сума со стуком опустилась на дощатый пол. Руки его потянулись к завязкам туники; он совлек её вкупе с нижней рубахой и, не глядя, отбросил в сторону — ткань упала бесформенной грудой.

Женщина вскочила — шелк платья зашелестел. Она рванулась к нему; впилась в уста его жадно, почти отчаянно, будто страшилась, что он растворится в воздухе, подобно призрачному видению. Пальцы её торопливо распустили вервь, стягивавшую его власы, и тут же впились в пряди.

Раду силился расшнуровать платье спереди, да всё тщетно. В нём теснилось неистовое вожделение. Не в силах более терпеть, он порывисто рванул ткань — и она, скользнув долу, обнажила безупречное тело её.

Он подхватил её за бедра, она обвила его ногами; повалил её на ложе. Темные волнистые локоны её разметались по одеялам. Она рассмеялась, запрокинув главу, открывая ему шею.

— Любовь моя, — прошептал Раду, касаясь устами её выи, затем виска, мочки уха, ключицы. — Мерьем моя…

— Девчонки, у меня для вас топовая новость! Мы будем учиться играть в футбол! — голос звенел от восторга.
— И чем это топово? — протянула вторая и громко лопнула жвачкой. — Если ты решила так похудеть — меня не втягивай. Пот, бег… Фу, не моё. Я лучше на сельдереевом смузи посижу.
Футбол… Точно! То, что надо, чтобы согнать жир с боков. Я ведь давно хотела попробовать этот магловский вид спорта, но не складывалось. А теперь есть возможность — раз отец не даёт выйти на работу.
— Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Слушайте все сюда. Неподалёку есть футбольный клуб — мой брат туда уже третий год ходит. Вчера, когда я его на тренировку вела, он без умолку трещал про нового тренера. Я, честно, не слушала. А когда после занятий его забирала, вдруг нос к носу с ним столкнулась!
— С кем? — раздался хлопок: снова лопнул пузырь из жвачки.
— Да у тебя будто мозги в смузи превратились! С тренером, конечно! Такой… м-м-м... Красавчик. Мускулистый, молодой — может, чуть старше нас. Не особо высокий, но это неважно. Главное, чтобы размерчик другого не разочаровал.
Девочки захихикали.
— Хочу его увидеть! — выпалила третья.
— Кого? — очередной хлопок жвачки.
— Член, блин, — отозвалась третья. — Тренера! Ну и член тоже.
— Тогда после пар ломимся в клуб, — резюмировала первая. — Записываемся в команду. Создаём повод тереться рядом с ним.
Третья фыркнула:
— Даже не думай задавать вопрос около кого!
Хлопок жвачки.

Горько-сладкий поцелуй
A.A.T.T.A

Дорогой дневник,
Не открывала тебя полтора месяца — честно, писать было не о чем. Я не вылезала из дома, смотрела телевизор до одури, пила кофе литрами, ела фастфуд без остановки. Результат — плюс восемь кило. Ну просто класс! Теперь всё время думаю, как их скинуть.
Почему я вела такой образ жизни и не искала работу? Потому что папа запретил даже нос высовывать на улицу. Говорит, в Румынии объявился какой-то маньяк. Я сразу про Того-Кого-Нельзя-Называть подумала, но папа отмахнулся: "Брось, что ему в Румынии делать? Скорее уж Дракула из гроба восстал".
Не смешно — его шутка в считаные дни стала пугающе похожей на правду: в магловских новостях то и дело начали мелькать сюжеты про жертв со странными укусами на шее. Министерства магии по всему миру всполошились — в срочном порядке пересчитали всех вампиров по своим спискам. И что в итоге? Все на месте. Никто не покидал своих территорий. Значит, либо какой-то румынский вампир слетел с катушек, либо объявился кто-то новый — потому что кто-то грубо нарушил запрет на создание себе подобных. Либо… Дракула и правда вернулся. Пока ничего не ясно. Румынское Министерство ведёт расследование и параллельно заметает следы: заживляют укусы, чтобы о магическом мире никто не прознал.
Но с сегодняшнего дня домосиденчество закончилось — начинается учёба. Папа так переживает, что велел положить в сумку осиновый кол. Я, когда это услышала, чуть не описалась со смеху. Ну вот реально: все отцы дочерям баллончик советуют при себе иметь, а мой — кол! Не удержалась, подколола его: "А что, револьвер с серебряными пулями не вариант?" Он мне: "Металлодетектор в универе взвоет — потом доказывай охране, что ты не террористка". Ладно хоть чеснок не заставляет с собой таскать… Или, того хуже, есть его каждый день, чтобы в случае чего вампир от моего одного дыхания откинулся.
Про Найджела молчу — ни звонка, ни сообщения. От Бети знаю, что у него всё как раньше — работает по своему графику, разве что пару смен пропустил. Всё так же проводит время с Веорикой и Надей.
С Бети мы теперь, кстати, только по телефону болтаем. Она сейчас одна в зале, а по утрам ещё и за барной стойкой отдувается. К вечеру так выматывается, что на встречи уже ни сил, ни желания нет.

A.A.T.T.A
Горько-сладкий поцелуй