Сегодня на полях одного из мероприятий ко всемирному Дню безопасности пациентов обсуждали печальный случай из Норвегии. Длинно, но познавательно и поучительно. Но сначала пояснение насчёт того, как устроена система плановой, неотложной и экстренной помощи:

Семейный врач — для обычной медицинской помощи и наблюдения. Болит колено, появилась сыпь, повысилось давление — звоните, записываетесь, в пределах нескольких дней точно примут, может и сегодня.
Выраженная острая проблема без явной угрозы жизни (высокая температура с выраженным ухудшением состояния, сильная боль, неукротимая рвота) — дежурная служба неотложной помощи (в РФ нет аналога, разве что травмпункт или приемное отделение, но это не то же самое) — можно приехать “самотёком”, но вообще положено звонить, и специально обученный персонал (чаще медсестра) проводит триаж (сортировка тяжести) и решает, нужен ли очный осмотр (тогда едешь туда на такси), или сразу переключает на “Скорую”.
Ну и собственно аналог “Скорой” — экстренная медицинская служба для потенциально жизнеугрожающих состояний, выезжающая на место. Пример: потеря сознания, острая боль в груди, тяжёлая травма.

Ида — женщина в возрасте 20+ лет, беременная вторым ребёнком на девятом месяце. Беременность протекала нормально, она наблюдалась у семейного врача и акушерки. В период одной из последних волн ковида (2024) у неё появились гриппоподобные симптомы и кашель. Её партнёр находился в командировке, а мать жила с ней и помогала с ребёнком дошкольного возраста.

Ида обратилась по телефону в ту самую дежурную службу неотложной помощи. Она сообщила о ночной боли в плече, продолжающемся кашле и боли, распространявшейся вниз по спине, и предполагала, что причиной может быть проблема с плечом. Накануне экспресс-тест на ковид был отрицательным. Ей назначили осмотр у замещающего семейного врача в тот же день. В медицинской документации после осмотра был указан диагноз травмы мышцы плеча; обследование сердца и лёгких было отмечено как без патологических находок.

После этого, по словам матери, кашель резко усилился, Ида становилась всё более слабой, мало ела и пила и не могла спать. На следующий день она безуспешно пыталась снова связаться с врачом. Поздно вечером она не смогла дозвониться в дежурную службу и позвонила в “Скорую”. Она сообщила, что находится на позднем сроке беременности, кашляет уже два дня и не спит. Скорую помощь не направили, а звонок перевели в дежурную службу.

В последующих телефонных разговорах Ида сообщала о кашле с зелёной мокротой, необычной для неё одышке, бледности, головокружении и ощущении «бульканья» в лёгких в положении лёжа. Она говорила, что обеспокоена своим состоянием. Один врач счёл вероятной менее тяжёлую респираторную инфекцию и не назначил очный осмотр. Другой врач разговаривал с ней 17 минут, назначил бронхолитик и рекомендовал повторно обратиться при усилении одышки. По словам матери, во время разговоров Ида сидела, сильно наклонившись вперёд, чтобы облегчить дыхание.

Утром мать нашла её без признаков жизни, ребёнка спасти не удалось. Посмертный тест на ковид был положительным. По данным вскрытия, причиной смерти была бактериальная пневмония на фоне коронавирусной инфекции.

Понятно, что было расследование. Административный надзор не нашёл грубых нарушений (не комментирую, не прокурор). Медицинское расследование проводил специальный национальный орган для таких случаев, он, что очень важно и правильно, строго отделён от “силовиков” и занимается исключительно анализом произошедшего для предотвращения такого в будущем.

Среди многих проблем я обратил внимание вот на что:
В записанных телефонных разговорах и документации ни слова о том, что пациентка относится к группе высокого риска осложнений ковида. Никто из нескольких общавшихся с ней медработников не смог или не попытался оценить динамику (а ведь она явно грозная), факт неоднократных обращений четко не фиксировался. И наконец, никому не пришло в голову сделать что-то, чтобы женщину элементарно осмотреть — если уж не тащить ее в дежурную службу и не отправлять к ней “скорую”, то хотя бы воспользоваться видеосвязью — а она была доступна, расследование отдельно это проверило. Мама называла Иду “сдержанной девочкой” — такие люди нередко боятся “побеспокоить” врача, выражаются очень аккуратно и не особо жалуются. На экране была бы лучше видна и вынужденная поза, и общий больной вид, и бледность — хоть какая-то полуобъективная оценка.

Ровно как и в расследованиях случаев вреда, связанных с лекарствами, мы видим тут почти всегда именно банальные, хорошо известные, повторяющиеся проблемы, а не экзотические сложности, которым не учили в институте. Как верно говорит профессор М., “редко бывает то, что бывает редко”.

При этом в 5-миллионной богатой вполне цифровизированной стране до сих пор не существует рабочей системы единого личного кабинета, позволяющей любому медработнику получить немедленный доступ к любой записи, будь-то заключение специалиста, анализ, запись о посещении семейного врача или о телефонной консультации. Можно, конечно, поговорить о юридических и технических сложностях создания такой системы, но Ида и её ребёнок этот разговор не услышат.