Нови Сад-3, 10 апреля 2026

Я встречал много таких людей в Москве в начале девяностых. Обычно их называют «сумасшедшие», но мне никогда не хотелось их так называть. Возможно, дело в обострённой эмпатии, как у всех детей алкоголиков: помимо общего излучения неблагополучия, я в какой-то мере чувствовал их страдания, почти физические, от столкновения с реальностью, абсолютно с ними не соразмерной. Мне было сложно представить, что именно происходит у них на периметре, но я видел последствия. Обычные люди, как я, как все — нормисы — входят в пазы реальности достаточно гладко, некоторые ещё смазывают вход веществами, алкоголем, а этих на входе ломало и корёжило, отрывало куски и сдирало кожу. Им было больно. Они заслуживали сострадания. А «сумасшествие», само слово — это проклятие, ни сострадания, ни понимания оно не несёт.

Ещё каждый из них обладал неким внутренним зарядом, передавал всем своим существом message. Возможно, для меня в этом состоит главное отличие «сумасшедшего» — это человек, кричащий на площади непонятные слова. Оракул, пророк. Его речь невозможно понять, пользуясь конвенциональными методами.

Каждый раз так получалось, что я встречал этих людей перед началом последовательности существенных перемен в жизни моей и вообще.

Сейчас я уже не помню, что именно пророчили московские «сумасшедшие», помню только, что их было много. Я встречал их каждый раз, когда оказывался в центре. Меня тяготила эта неизменность. Я мог быть один, с другом, с девушкой — неважно. Один из них выбирал меня, шёл за мной, кричал что-то мне в лицо, в спину, нёс свой message.

После 93 года их как будто не стало, возможно, починили некий разрушенный в перестройку механизм изоляции, снова начали прятать их по дуркам.

Следующего я встретил в Нью-Йорке, в 2019 году, в метро, кажется, где-то в Квинсе. Я сначала увидел крысу возле лестницы, а потом его, он даже выглядел на первый взгляд обычно, в костюме, с портфелем в руке. Это потом уже я присмотрелся и понял, что и портфель, и костюм — не очень-то обычные, они как будто распухли изнутри, то, что было у них внутри, раздувало, распирало оболочку. Затем я увидел и пакет с остатками еды в пластиковых коробках, и наполненный водой (наверное) мочеприёмник с прозрачной трубкой — думаю, он из него пил, как из гидратора — и услышал его монолог. Он говорил, длинно, без точек, без пауз, но с довольно изящными интонациями, как какой-нибудь актёр. Монолог строился вокруг слова temporary, временно. — Это временно, он говорил, всё это временно, эти проблемы с работой временные, проблемы с банком временные, если у тебя нет дома это временно, если ушла жена это временно, жизнь тоже временна, и боль временна, всё временно, просто временно. Это было завораживающее выступление, он ещё и стоял на краю, над рельсами. Поезд тогда отменили и пришлось идти на другую платформу, а через две недели мир, каким мы его знали, пошёл по пизде.

Неделю назад я встретил одного из них здесь, в книжном магазине Laguna на Дунавской, перед полкой с книгами на английском. Я искал что-то в подарок другу и подошёл туда, меня привлекло карманное издание Лавкрафта, красивое, чёрно-серебристое: «Тень над Инсмутом», «Тварь на пороге» и «Хребты безумия», я взял его, начал листать, потом заметил движение справа, повернулся и увидел его. Он в этот момент сделал такой особенный жест, обычные люди такие жесты не делают, его ни с чем не спутаешь, не случайный жест, а часть хорошо проработанной защитной системы. Он что-то говорил, очень тихо, шептал и шевелил губами.

Мы вышли из этого книжного без покупки, дошли до следующего — на той же Дунавской — и минут через двадцать снова прошли мимо «Лагуны». Он стоял у той же полки, левым боком к дверям, в правой руке книга, левая рука опущена вниз, пальцы сложены особым образом, губы шевелятся, люди вокруг движутся по своим траекториям. Думаю, кроме меня его вообще никто не видел. К сожалению, книгу в его правой руке я не рассмотрел, а жаль, возможно, это ключ ко всему, что теперь со всеми нами произойдёт.

#србиjалог