Нови Сад, 27 сентября 2026


Под закат местной жары я начал испытывать отторжение по отношению к месту, где мы живём.
Меня начала раздражать манера местных слишком громко и грубо разговаривать: любой разговор звучал, как ссора. Поначалу помогало представлять, как произнесённое выглядит на письме, потом перестало, мне даже в банке казалось, что служащая за стойкой мне за что-то выговаривает. Не давали спать ночные крики за окном, пугали трафареты с Ратко Младичем в его дурацкой пилотке с козырьком — в Нови Саде их закрашивают чёрной краской, но этих клякс всё равно слишком много — тошнило от смеси запахов жареного мяса и сточных вод и мелкая пересушенная пыль лезла в квартиру даже через кондиционер. Бесили новые эмигранты, их становилось больше, на улицах, в магазинах, в местных чатах, каждый из них — я так думал — был ещё одним кирпичом в стену, гвоздём в крышку. Я был уверен, что сербы тоже на пределе, что ещё немного и рванёт, и нам снова придётся куда-нибудь бежать.

Я начал думать, что мы ошиблись во всём, что нужно было ехать в другое место, куда угодно, только не сюда: в Африку, в Азию, в Южную Америку — мы не уехали в Аргентину, потому что оттуда не прилететь в Москву, но фокус в том, что в Москву теперь и так не прилететь.

Даже в Турции со мной такого не было — вероятно, потому что море всё делает мягче, из-за моря можно многое простить, даже полицейские рейды и редкое удивительное чувство, когда в августе в три часа дня выходишь на улицу, и из-за горячего ветра кажется, что у тебя испаряются глаза.

А потом жара закончилась.
Замолчали кондиционеры: исчез постоянный шумовой фон, гул, жужжание, стук капель. Это произошло совсем недавно, буквально неделю назад, в день осеннего равноденствия.

С утра я сходил на рынок. Там меня немного отпустило: здесь у нас сейчас сезон перцев, а перцы это традиция, порядок, чёткое понимание, что с каким нужно делать. Есть базовая паприка, гнутая, мясистая, основной калибр, её можно запекать, делать айвар. Есть лютая сомборка, похожая на яблоки — её обычно маринуют. Есть мелкие ядерно-едкие феферони по сто динаров за полкило, есть крошечные круглые красные перцы — их фаршируют сыром с зеленью. Ещё, конечно, есть лютая паприка — зелёные, простоватые с виду рога, и самые жгучие, густо-красные — их сушат в связках.

После рынка я взял велосипед и поехал на гору. Я ездил на гору и в жару — выезжал как можно раньше, чтобы к пику вернуться домой — и каждый раз это был физиологический подвиг, триумф туннельного зрения, когда не выглядываешь из клочка тени под козырьком шлема. Теперь можно было немного осмотреться. Я, конечно, ожидал, что картинка окажется приторно-пасторальной: расчерченные жёлтыми прямоугольниками холмы, красно-бурая черепица городских крыш вдалеке и внизу, настоящие грозди винограда на навесах и заборах деревенских домов, даже какие-то поздние цветы — но теперь всё это балканское деревенское благолепие произвело на меня странный примиряющий эффект: я сам почувствовал себя виноградиной, катящейся по просёлочной дороге под прохладным ветром и утомившимся выжигать остатки жизни солнцем.

Я не до конца понимаю, как это работает, как сельскохозяйственный ритм пробирается в голову человека, всю жизнь прожившего в мегаполисе. Возможно, дело в том, что еда это тоже ритм — сейчас её много, даже после засухи, а зимой станет меньше. Возможно, когда год, два, три живёшь в таком ритме, активируется некая уснувшая за ненадобностью цепь в процессоре, базовая настройка, где всё существующее — часть пищевой цепочки, материал для метаболизма, некоторое количество питательных веществ, в итоге — перегноя. Мне кажется, я теперь лучше понимаю, почему БДСМ-практики процветают в основном в крупных городах, в центрах цивилизации.

В небольших городках, в деревнях, ближе к земле должен цвести старый добрый каннибализм.

#србиjалог