Нови Сад, 8 сентября 2026

Не мог заснуть прошлой ночью из-за криков за окном.
Одно и то же повторяется раз в две-три недели, иногда реже: кричит человек. Начинает в десять вечера и продолжает до двух, четыре часа с перерывами. Крики громкие, на высокой ноте, иногда просто крики, без слов, без фраз, базовые вопли, иногда восклицания, иногда и какие-то фразы, иногда смрадный смешок фальцетом, тоже очень громкий.

Где находится источник звука, я не понимаю. Живу здесь два с половиной года и не могу представить, чтобы кто-то из жильцов был причиной — полагаю, я так или иначе видел всех, хотя бы раз, мельком, здесь же единственный подъезд и всего пять с половиной этажей.

Я даже не уверен, что орут в одной из квартир — например, в той, на втором этаже, где до утра горит бестеневая светодиодная лампа. Орать могут и в одном из бетонных закутов возле забора Народного банка, и в одном из локалов — офисных помещений на prizemlje, ground floor — и даже во дворе следующего дома, так здесь устроена акустика, все звуки оттуда летят прямиком к нам.

Спасает, если закрыть окно, задраить стеклопакет — но тогда отрезаешь единственный источник кислорода, и через два часа просыпаешься с опухшей головой, угорев от собственного углекислого газа.

Я сначала думал, это геймер, играет и орёт, у меня жил такой по одному из московских адресов, сверху. Потом я думал, что нет, скорее, пьяный, потом — что кто-то раздёрганный стимуляторами напополам с эйфориками, потом — что это, возможно, не вполне здоровый человек, кто-то со сломанным социальным интерфейсом, у кого в голове давно нет никого, кроме него самого.

В час ночи обычно просыпается ребёнок в одной из квартир, начинает плакать в ответ.

Я в это время лежу и думаю об одном и том же, уже пятый год об этом думаю: почему мы всё время попадаем в кошмар в голове какого-то охуевшего мужика, может, двух или трёх мужиков? Как один тип со сгоревшей платой, знающий только усилие дожатия собственной повреждённой воли, может вот так просто запустить всё это дерьмо? Это же невозможно, так не может быть, от такой мысли можно самому слететь с катушек.

Приносит некоторое облегчение, когда вспоминаешь кадры из Триполи, где толпа тащит полумёртвого Каддафи по улицам — в такие ночи кажется, что закончиться всё должно именно так, показательно, с избыточной жестокостью.

На прошлой неделе в Гааге в следственном изоляторе умер Ратко Младич, генерал войска Республики Сербской. Для одних — ушлый и хитрый тип, поднявшийся на мутной волне гражданской войны, для других защитник и спаситель боснийскийх сербов, по версии международного суда — военный преступник, приговорённый к пожизненному, в том числе за резню в Сребренице в 1995 году (об этой цифре неуютно думать, потому что все эти люди, свидетели тех войн, они живут где-то здесь, вокруг, возможно, это один из них орёт по ночам, что я вообще о них знаю).

За неделю до его смерти всю Сербию оклеили постерами в его честь — на них от генерала осталась одна фуражка, такая signature hat тревожного вида, и слова, спасибо, генерал, твоей матери, примерно так. Не знаю, что происходило с этими постерами в Белграде, в Нови Саде их сорвали на второй же день, лохмотья фуражки свисали со всех заборов.

Последний постер сняли даже с офиса сербской радикальной партии — он там висел под плакатом со словами U Srebrenici nije bilo genocida и рядом с портретом ещё одного немолодого мужика со сгоревшей платой в башке и насупленными бровями.

Рядом с офисом, прямо под мужиком, есть симпатичный ресторан, мы в него обязательно пойдём, но только когда портрет и лозунг про Сребреницу снимут, вряд ли раньше.

Жара, кстати, не уходит, обещает, но постоянно откладывает — продолжает греть сковородку воеводинской равнины, высохшую реку, горящие леса, днём в городе духота и пыль.

#србиjалог