Нови Сад, 20 сентября 2026

Среди вынужденных обстоятельств моей жизни есть щепотка добровольно выбранных — и одно из них состоит в том, чтобы жить у подножия горы.
Гора у нас невеликая, метров 540 в самой высокой точке, зато пространно лежащая вширь: этот — технически — остров Паннонского моря занимает что-то вроде 26000 гектаров.

Не знаю, для чего вам эти цифры.

Я бываю на горе два-три раза в неделю, езжу туда на велосипеде. Я не забираюсь в глушь, держусь человечьих троп, но и на них иногда встречаю животных, покрупнее ежа, и эти встречи всегда психологически довольно насыщены.

Начну с того, что я побаиваюсь собак. У меня детская травма, обрубленное воспоминание, как я убегаю от дворовой Найды, пытаюсь открыть примёрзшую железную дверь подъезда. Дальше — темнота. Судя по тому, что шрамов на лице у меня не много, всё закончилось более-менее приемлемо, но с тех пор собака на пути для меня — всегда скандал, муторные домогательства пьяного дяди, я, скоре, сверну, если увижу на пути собаку, не говоря уже о стае.
Я только недавно начал понимать, почему так, и что есть другая причина, помимо детской травмы, почему я подозревая в собаках самое мерзкое. Дело в том, что я по природе — противоположность хищнику, это глубинное свойство, фабрично настроенная установка «свой-чужой»: в присутствии хищника у меня включается режим бей-беги-замри, и даже полузнание о том, что собаки, на самом деле, не хищники, а падальщики, меня не успокаивает.

Если бы не гора, возможно, я бы до сих пор это не понял.

Прошлой зимой я встретил на горе двух животных — тогда я принял их за волков — отчётливо я осознал только общий контур, импульс, два стремительно движущихся серых пятна. Они бежали чуть слева, со стороны дальнего хутора дальше в лес, у них не было ко мне никаких вопросов, но я ещё минут десять стоял, замерев, слушал сердце, улетающее в четвёртую зону. До того дня я видел на горе остовы каких-то среднего размера копытных — раз или два — и теперь они, конечно же, всплыли в памяти, сложились в цепочку.

Позже я вычитал, что волков здесь не видели с середины прошлого века, и скорее всего эти двое были печально известными воеводинскими шакалами.

А вчера я встретил косулю — она выскочила у меня из-под колёс. Технически она была опаснее шакалов, потому что когда я её спугнул, она паслась в кустах справа от тропы, потом заметила меня, рванула наперерез, влево, если мы столкнулись, мне бы не поздоровилось. Косуля бежала шумно, трещали мелкие ветки кустарника, но я — к своему изрядному удивлению — вообще никак на её появления не среагировал, амигдала не включила ни страх, ни тревогу, на распознала в хаотических брыканиях травоядного опасность. Я просто поехал дальше.

У мозга есть эта удивительная способность: перехватывать сигнал до того, как он поступит в неокортекс, обрабатывать его на аппаратном дорефлекторном уровне. Мне иногда хотелось бы, чтобы в жизни таких шорткатов было поменьше, но поделать с ними я ничего не могу: я абсолютно, железобетонно уверен, что люди тоже делятся на хищников и травоядных. Рядом с одними мой пульс падает до 49 ударов, а уровень физического стресса плещется где-то на самом дне (я очень давно отслеживаю эти и другие метрики), вторым хочется воткнуть в глаз вилку, либо тут же уйти, не разговаривать, не оборачиваться, контролировать периметр в отражениях на поверхности полированных предметов — потому что я знаю, как воняет обглоданный скелет после недели в кустах на июльской жаре.

Я часто думаю, что хорошо было бы найти переключатель, рубильник, и менять режим с «травоядный» на «хищник» по желанию. Не сомневаюсь, что дело исключительно в настройках нервной системы: мышцы и сердечно-сосудистая система у косули ничуть не менее функциональная, чем у шакала, а волков здесь уже почти сто лет не видели.
Если бы я был вегетарианцем, я бы сказал, что для такого переключения режимов достаточно перейти с растительной на мясную диету, но проблема в том, что я и так не вегетарианец.

#србиjалог