Нови Сад, 13 сентября 2026

Всё началось с того, что я решил умереть.

По своей воле, в комфорте, прибегнув к расширенному протоколу эвтаназии. Причину я помню смутно: какая-то болезнь. Я решил, что бороться не буду, я и так всю жизнь боролся, сколько можно.

Расширенный протокол эвтаназии оказался классной штукой, я не знал, что так можно. На свою смерть я позвал множество самых разных людей, знакомых и не очень, мы собрались в большом просторном доме где-то в Праге, перестроенном из бывшей тюрьмы: огромное пространство в центре, уровни-этажи вокруг, разделённые на камеры, но без дверей, сверху массивная хрустальная люстра из Георгиевского зала кремля (возможно, трофей), внизу — фонтан, по стенам — лучи и вспышки цветомузыки.

На огонёк заглянули известные личности, про некоторых я ничего только не знал, кроме того, что они по-настоящему великие люди, как тот высокий с длинным желтоватым лицом. Они ходили по этажам, угощались шампанским и тарталетками — кейтеринг был, что надо — танцевали. На каждом уровне играл диджей, везде разные, и музыка тоже была разная. Для моего ухода назначили точное время, час Х.

Люди, знакомые и незнакомые, пришли — эта фраза засела у меня в голове, как будто я её для пресс-релиза сочинил — поделиться со мной своим душевным теплом. Душевное тепло текло между людьми, люди купались в нём, грелись в нём, как в бане.

Непосредственно вокруг меня собрались самые близкие, мы сидели на мягком разноцветном ковре. Никаких сомнений в своём выборе я не испытывал: уйти вот так, на вечеринке, в компании друзей, просто приятных людей, селебрити — да всем бы так.

Незадолго до часа Х пришла исполнительница, невысокая корпулентная девушка с сиреневыми волосами. С собой она принесла шприц для последней инъекции. Название действующего вещества звучало похоже на «тиопентал натрия», только не тиопентал, я ещё подумал, почему все такие вещества называются примерно одинаково, а исполнительница сказала: будет немного жечь, оно едкое, это вещество. Ты его почувствуешь внутри вены, но это быстро пройдёт.

Здесь картинка дала осечку.

Какого, во-первых, чёрта, — подумал я, — оно едкое? Вы не могли, что ли, не едкое раздобыть? Не видите, как я для вас постарался, сволочей?
Во-вторых, я вспомнил, что диагноз себе поставил сам, по ощущениям. Возможно, я вообще ничем не болен.

Я пытался сказать об этом друзьям из ближнего круга, но они ничего не хотели слушать. Душевное тепло — товар невозвратный, вроде белья или чулочно-носочных изделий. Меня успокаивали, говорили, что не стоит беспокоиться, посмотри, как всем классно.

Я не послушался и сбежал.

Спрятался где-то снаружи, в совершенно другом месте, не особо приятном, вроде заброшенного туннеля или прохода под мостом через пересохшую канаву: повсюду мусор, какие-то тёмные личности, бездомные, ни шампанского, ни селебрити. Сидел там, пережидал, пока наступит час Х. Потом вернулся.

Вечеринка заканчивалась.

Я встал возле фонтана (его выключили), на стенах застыли лучи цветомузыки, пол покрывали грязноватые осыпавшиеся конфетти. Гости расходились разочарованные: я их подвёл, обманул, попусту растраченное душевное тепло выветрилось, сквозняк посвистывал в вентиляционных шахтах бывшей тюрьмы. Со мной уже простились, я для этих людей всё равно умер, перестал существовать, меня вычеркнули из жизненных гроссбухов и ничего уже было не вернуть. Высокий с желтоватым лицом смотрел с презрением.

Мне оставалось только уйти восвояси, доживать свои бессмысленные дни в скорбном одиночестве.

Поскольку у меня нет других инструментов для жизненной навигации, кроме снов, придётся считать этот одновременно и компасом, и картой.

#србиjалог