wunde und dolch

Уже которое утро кухню заполоняют полчища мушек. Устало кружатся они, огибая пространство от стола до раковины, чтобы разлететься по углам при появлении нежданной фигуры.

Что их побуждает продолжать пребывание осенней порой в моих апартаментах? Привлекательная сырость? Феромоны отходов? Сомнительно, ничем подобным не способен похвастаться.

Ответ пришел от самого неочевидного энтомолога — Франсуа Вийона. Заключительные строки из «Баллады примет»:

Я знаю, как на мед садятся мухи,
Я знаю смерть, что рыщет, всё губя,
Я знаю книги, истины и слухи,
Я знаю всё, но только не себя.

Не оставляйте мед открытым.

ГОЛГОФЫ

Гнёт, от забвенья,
ах! уже вися...
Выпали звенья,
жизнь отзвучала вся.
До начала
Последние лучи.
Вместо финала —
Ничто в ночи.

Петля всё туже.
Эонов глушь.
Гнёт от стужи
выносит муж.
В лесистом лоне
тишь немоты.
В нашем поклоне
кто же ты,
Ты?

Гены атлета —
всего лишь яд.
У Фиолоктета
кости болят.
Счастье и вера —
пара личин.
Голубь — химера.
Ной! Ты один.

Везде голгофы
мания схем;
лишь катастрофы...
Историк нем.
Среди забвенья
от Эвменид
Афина звенья
времён хранит.

Морем Тирренским
чаруя владык,
льнёт в цветах к женским
прелестям бык.
Менада-львица
у берегов,
и без провидца
гибель богов.

Готфрид Бенн [1886-1956] 🇩🇪

«Не переживайте, я знаю, вы никогда этого не поймете»*.

Подобную реплику произнес Людвиг Витгенштейн во время соискания докторской степени, заканчивая слушание.

И получил.

*Монк Р. Людвиг Витгенштейн. Долг гения. М.: Издательский дом «Дело», РАНХиГС, 2018. С. 281.

По правде говоря, приступая к чтению книги Роба Боддиса «Познавая боль», я находился в поисках подтверждений своим вымученным размышлениям об «убаюкивающем» характере плоти дней нынешних по сравнению с реальностью телесной лорики улизнувших от нас условий проживания.

Пожалуй, не стоило надеяться на внятный ответ на подобный эскапистский запрос, сама постановка проблемы страдает болеет. Впрочем, из любопытного такая зарисовка приводится в «Заключении»:

В мире, лишенном нравственных и религиозных объяснений ценности боли, страдания без возможности получить облегчение кажутся бессмысленными и бесконечными. Хотя люди могут в определенной мере утешиться или поделиться своими болезненными ощущениями, хроническая боль обычно приводит к отчаянию представителей западной цивилизации. Она в значительной степени связана с самоповреждением и суицидальным поведением. Более того, в культурах, где смысл существования определяют работа, прибыль и взаимоотношения, хроническая боль, которая мешает трудиться, лишает денег и общения, лишь усиливает ощущение безнадежности и бесперспективности, сопутствующее болевому синдрому.

Когда фарисеи просили у книжника, наставника апостола Павла Гамалиила рассказать правду об учении Христа, он отказался выступить против него и сказал следующее:

«Если это дело от человеков, то оно разрушится; а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками» (Деян. 5:34–39).

Как-то так и произошло знакомство с одной из самых неожиданных распростецки-пессимистичных весточек из XVIII столетия — с французскими комментариями.

Уже из XX доносится звоном в ушах знаменитое батайское: «У меня вырывается стон, как у больного ребенка, над которым склонилась, поддерживая тазик, заботливая мать. Но нет у меня матери, у человека нет матери, а вместо тазика надо мною звездное небо»*.

Звездным небом и живем.

*Батай Ж. Внутренний опыт / пер. С. Фокина. СПб.: Аксиома; Мифрил, 1997. С. 95.

Самопровозглашенный последний католик, как и многие другие французы XIX века, был знаком с неполными изданиями переводов «Писем русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина. Интерес понятен: сборник позволяет взглянуть на события во Франции конца века Просвещения глазами русского дворянина.

Письма были удостоены трех изданий в XIX столетии (1815, 1866, 1885); все три отпечатаны под знаком политического измерения. То в угоду поддержки либеральной бурбонской реставрации (первый французский перевод касался лишь английских писем Карамзина), то ради подъема имиджа России после подавления Польского восстания (1863–1864), то показать Россию и русских в консервативном ключе, сиречь в образе желаемого союзника.

Вполне вероятно, что через последний перевод (1885) французского историка Арсена Легреля (1834–1899) Леон Блуа познакомился с «русским Стерном», так как именно данное издание излучает правую риторику, столь приходившуюся по вкусу романисту.

Впрочем, встречаемый нами отрывок у Блуа из письма «Мелодор к Филалету», изданного в альманахе «Аглая» (1794–1795), не блещет упоминаниями о французских переводах. Остается гадать, откуда он смог ознакомиться с ним: либо от нас нечто скрывают, либо «рыцарю нищеты» настолько въелась палитра мыслей Писем, что он шагнул намного дальше в изучении наследия русского литератора.

«Вечное движение в одном кругу, вечное повторение, вечная смена дня с ночью и ночи со днем, капля радостных и море горестных слез… Мой друг! На что жить мне, тебе и всем? На что жили предки наши? На что будет жить потомство? Дух мой уныл, слаб и печален».

Эти строки былин писаны в последние годы прошлого века историком Карамзиным.

Как видно, неведомая Россия уже была снедаема своим прославленным отчаянием, которое сегодня, как дракон Апокалипсиса, спускается со славянский плоскогорий на измученный усталостью старый Запад.

Этот пожиратель душ настолько страшен в своем медленном, но неукротимом продвижении, что все остальные угрозы политической или социальной метеорологии меркнут перед этой богоявленской Угрозой. Ее ужасающая и троичная формула начертана огненными выродками на черном вымпеле торжествующего нигилизма: «Да здравствует хаос и разрушения! Да здравствует смерть! Дорогу в будущее!»*.

*Блуа Л. В отчаянии / пер. Е. Коноваловой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. С. 25–26.

Heimo Schwilk «Ernst Jünger. Leben und Werk in Bildern und Texten» [2007]

Документальный сборник о жизни и творчестве Юнгера под редакцией немецкого журналиста Хаймо Швилька [1952-...]. Некоторые материалы были опубликованы впервые.

Из «ЗОНЫ»

Ты в грязном баре перед стойкою немытой
Пьешь кофе за два су с каким-то горемыкой

Ты в шумном ресторане поздней ночью
Здесь женщины не злы их всех заботы точат

И каждая подзаработать хочет а та что всех
страшней любовника морочит

Ее отец сержант на островочке Джерси
А руки в цыпках длинные как жерди

Живот бедняжки искорежен шрамом грубым
Я содрогаюсь и ее целую в губы

Ты вновь один уже светло на площади
На улицах гремят бидонами молочницы

Ночь удаляется гулящей негритянкой
Фердиной шалой Леа оторванкой

Ты водку пьешь и жгуч как годы алкоголь
Жизнь залпом пьешь как спирт и жжет тебя огонь

В Отей шатаясь ты бредешь по городу
Упасть уснуть среди своих божков топорных

Ты собирал их долго год за годом божков Гвинеи или Океании
Богов чужих надежд и чаяний

Прощай Прощайте
Солнцу перерезали горло

Гийом Аполлинер [1880-1918] 🇫🇷

Из Первой части «СОНЕТОВ К ОРФЕЮ»

XXVI

Но до концы ты, божественный и сладкогласный;
жертва менад, которыми ты пренебрег;
Из разъяренного крика извлек ты, прекрасный,
только гармонию, от разрушенья далек.

Не удалось разбить им драгоценностей двух,
лиры и головы, хотя в тебя злобно бросали
камни, но даже от них тебя звуки спасали,
ибо камни смягчались, обретшие слух.

И наконец растерзала тебя ненасытная месть,
но твою песню во льва и в скалу заронила,
в птицах, в деревьях везде твоя певчая весть.

Бог погибший! Твой след в нас навеки проник;
лишь потому, что тебя вражда расчленила,
уши природы мы и ее же язык.

Райнер Мария Рильке [1875-1926] 🇦🇹

КОЛУМБ

Пустое море кончилось, теперь
Не будут волны забавляться хрупкой,
Уставшей от бесчисленных потерь,
Затерянной в безбрежности скорлупкой.

Большие птицы реют в вышине
И крылья их звучат, как будто струны,
Корабль в их сладкозвучной тишине
Раскалывает пенные буруны.

Немые звёзды водят хоровод,
Матросы спят от запаха жасмина,
И рыбьим глазом смотрит небосвод
На них сколь бегло, столь и беспричинно.

И он стоит, опершись на бушприт,
И смотрит в ночь, от ветра холодея,
Магическим огнём в воде блестит
Белёсая большая орхидея.

Там, впереди, под сонмом облаков
Откроются невиданные виды:
В глубоких джунглях сотни городов,
Покрытые плющами пирамиды.

Свалившись в море, тают облака,
И виден остров впереди, который
Не тронут европейцами пока…
Пустынный тихий берег Сальвадора.

Георг Гейм [1887-1912] 🇩🇪

Пронзительная дефиниция историкам от Марка Блока:

«…кучка антикваров, по какой то мрачной склонности занимающихся сдиранием пелен с мертвых богов…»*.

*М. Блок. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986. С. 25

No, Sir.

Не так давно дочитав самый Значимый, на днях прикупив Последний, по воле случая ко мне в руки упал и Первый роман Юнгера.

«Я себе не противоречу» тем увереннее звучит, чем больше погружаешься в наследие немца. В «Опасной встрече» произносится: «Как художник или романист возвращается к своему лейтмотиву, к своей теме и уже из юношеского произведения можно сделать выводы о дальнейшем развитии...». Вот и от человека героического реализма к анарху затягивается благозвучная сюита, не обделенная «старинной мелодии».

И не сказать, что за ней стоит некий художественный гений, но «Штурм», к примеру, сочит проникновенным анализом феномена войны. В красках, вероятно, не имеющих себе равных среди авторов XX столетия.

И дело не кончается на препарировании, ведь и Рембо не лукавит в стихотворении «Зло». Но кто еще напишет о полебранной влюбленности, доходящей до единения с противником?

«Теперь принадлежащие к разным народам давно казались ему влюбленными, из которых каждый клянется в верности одной-единственной и не подозревает, что все они одержимы одной любовью». И эта любовь — война.

Ну а пока все сетуют на издательство за наличие лишнего артикля на обложке, меня больше смутил Оскар Кокошка, изобразивший персону с пальцем в правом боку, а не левом. Обидно за несостоявшуюся синхронизацию с романом.

В своём исследовании «Насилие и священное» Рене Жирар затрагивает феномен скверны в первобытных (дохристианских) обществах. Грубо говоря, под ней подразумевается негативная аура, скапливающаяся вокруг человека, замешанного в опасном для социума буйстве насилия.

Важно подчеркнуть, угрозу для общества за собой несёт самое, казалось бы, невзрачное насилие, поскольку то прокладывает прямую дорогу к нескончаемому акту кровной мести. Допустим, один ударил другого: разногласия между двумя приводят к межсемейным распрям, межсемейные — к родовым триумфам жестокости, родовые — к... Известный сюжет и особенно губительный для небольших групп людей. Именно так происходит экспансия и процветание скверны. Достаточно самого небольшого соприкосновения с человеком, носящим в себе пустыню.

У некоторых народов скверна принимает физическую оболочку, а методом избавления от неё предполагается изгнание:

«Есть общества, где заразная болезнь, например оспа, имеет особого бога. На протяжении всей болезни больные посвящаются этому божеству; их изолируют от общины и вверяют охране «посвященного» или, если угодно, жреца этого бога, то есть человека, который уже переболел этой болезнью и выздоровел. С того времени этот человек причастен могуществу божества, приобрел иммунитет против его насилия»*.

Жирар не называет конкретных имен, но, судя по всему, речь идет о группе негроидных народов йоруба и их божестве Сопона, которое насылает проказу на людей, проявляя тем самым акт насилия. Однако, накладывается ли при подобных обстоятельствах скверна на само божество? Вероятно, оно ближе к «посвященному», нежели чем к прокаженному.

*Жирар Р. Насилие и священное / пер. с фр. Г. Дашевского. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 42–43.

Понятно, что на самом деле «шварцвальдский шаман» имел в виду Мориса Бланшо, но до чего же прекрасно эти два абзаца дополняют друг друга.

Каин, согласно Библии, — основатель первого города.

— А. Я. Гуревич. Избранные труды. Средневековый мир. — 4-е изд. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2020. С. 214.