Всем Нахзац

Сижу на днях перевожу. Вечер перевалил за восемь, рабочий режим был активирован утром в семь. Перевожу никого не трогаю, и тут — он: диковинный глагол!
За всю жизнь не встречал ни разу: doren. Не знают его и словари, я аж до братьев Гримм дошел, на всякий пожарный. После интернетовой тщеты снисходит на меня громом среди ясного неба озарение: в книге опечатка! Должна быть двойная согласная: dorren! Что непосредственно значит «сохнуть, вянуть».
Я, конечно, совсем не против, что в романе метафора на метафоре, меня хлебом не корми, метафору дай, но всему должен быть свой предел! Гардероб вянет. Гардероб засыхает. Это что вообще за такое? Нормально же, как говорится, сидели. С чего это он вдруг вянет? Зачем? Атмосфера совсем другая! Нейтральная! Обреченно кручу так, кручу эдак, все равно белиберда! Нельзя было на человеческом? К чему этот выпендреж? Лишить писательницу лицензии! Запретить пачкать бумагу!
Мозг нагрелся до критической точки и был немедленно охлажден ледяным рислингом. Взбодрившимися глазками смотрю на текст и вытягиваюсь лицом: Die Garderobe dort. Да етить-колотить.
Высыпайтесь, товарищи, высыпайтесь. И дозируйте, умеряйте объем и интенсивность работы.

Вот вам всем лень читать моего кроху "Аутсайдера" Ральфа Конерсмана, а вот Валерии Давыдовой-Калашник было не лень и она даже написала рецензию на "Горьком", уж хоть ее не поленитесь посмотреть, а еще лучше книжку купите, персонажей и мыслей там сильно больше, чем в обзоре, в общем-то хорошем и тонком. Вот.

Переход в гадкий осенне-зимний период утешительно сглаживается долгожданным выходом в свет невиданного доселе полиграфического роскошества любимого Individuum‘а. Скорее идите забирайте свои предзаказы или завтра с утра бегите в лучшие книжные своего города, звоните туда, бейте в набат, требуйте!
Пять причин, по которым роман удивительный, я с присущим мне неизбывным пафосом уже перечислял на канале издательства, тряхните переполненной памятью здесь.
Кусаю себе локти от зависти и досады, ибо не могу читать книжки в своем переводе.
А для самых нетерпеливых сюрпризный спойлер: там есть дивной красоты ляссе! 🙀

Бывает же, что бесит какое-то кое-где (и с какого-то) устоявшееся сочетание слов? Еще бы. Вот и меня сегодня где-то опять цапнула эта гадкая моль: «книга дневниковых записей»! Что это? Это сами «дневники» или «из дневников»? «выдержки»? «фрагменты» (да простят романтики)?
Мне-то и двух слов хватит, чтобы затрясло: «дневниковая запись»! Это как? Почему не «запись в дневнике» или «в дневник»? Не понимаю! Был ли у кого опыт, чтобы (без допраздумий) хотелось или пришлось сказать, например, «помню, лет десять назад, в своих дневниковых записях я невзначай…»? или: «эта гадина в своих дневниковых записях меня назвала…»? или «после моей смерти весь мир оторопеет от моих дневниковых записей…», а? Так и суслик восстанет на холм и воспросит: «А!?»

Когда мы все с блаженной улыбкой неведения (или уже нежелания ведать) сдохнем, отучившись самостоятельно мыслить и «изыскивать», придумывать и творить; когда превратим Большую языковую модель в Великую, заменив ею и демиурга, и вообще всякую мифологию и/или идеологию; когда окончательно (и добровольно!) променяем естественное на искусственное, реальное на виртуальное, комплексное на одностворчатое; когда предпочтем предписание осмыслению, консервацию цветению, симуляцию опыту, надувной бассейн Эгейскому морю, — тогда можно будет и не тревожиться, тогда разомкнется последнее объятие и схлопнутся смыслы, рассеется аура, а на смену нам придут новые организмы, способные переваривать пластик, и будет это уже не «хорошо» даже, а совершенно все равно.

Все мы, конечно, прекрасно помним, что Гёте не принял эпохальные события во Франции и время спустя в статье 1823 года, говоря о [далее везде курсивы мои] "vieljährige Richtung meines Geistes gegen die Französische Revolution", то есть о "многолетней направленности моего духа против Французской революции", называл ее не иначе как "dieses schrecklichste aller Ereignisse", то есть "этим ужаснейшим из всех событий".

С дивным восторгом (удивлением? недоумением? ухмылением? пониманием? негодованием?) обнаруживаем чудесный (или же гениальный?) перевод этих знаменитых слов в советском издании Гёте 50-х годов (в пер. И. Канаева):

Именно к этим размышлениям непосредственно примыкает многолетняя направленность моего духа в сторону французской революции и объясняется беспредельное усилие поэтически овладеть этим самым потрясающим событием в его причинах и следствиях.

Событие сие Гёте безусловно "потрясло" в определенную "сторону", безусловно!

Не прелесть ли?

Глубиннее некуда, или Чудеса дизайна!

Выпускающий редактор, литературный редактор, переводчик

Было ли / Будет ли

Спойлер №1
вроде как было, но очевидно, что не будет

Спойлер №2
элегантным синим (кабальтовый индиго) замазана (мною пять минут назад) так наз. нынче нежелательная

Оговорка для тех, кто вдруг не в курсе: на видео не я.
На видео художник-перформер Шон Рейнарди и лучшее на мой (адски субъективный и развращенный) вкус исполнение Gnosienne No. 1, самого узнаваемого, растиражированного и впихнутого в каждый второй проходной фильм всеми кому не лень сочинения Эрика Сати — великого мастера шутки не только в музыке, но и в слове, ибо его «Заметки млекопитающего» (пер. с фр. В. Кислова) дорогого стоят:

Что вы предпочитаете:
Музыку или Колбасные изделия?
Такой вопрос, кажется, следует задавать себе, приступая к трапезе.
Во многих местах прекрасную и мягкую тишину заменили скверной музыкой. Простонародье считает приличным попивать пиво или мерять штаны, слушая фальшивые красивости, глупые и отдаленно благоговейные ритурнели, а также, ни о чем не думая, благосклонно внимать обязательному звучанию басов, контрабасов & прочих мерзких флейтушек.
Ох! Как все это мучительно для человека моего возраста; & я задыхаюсь от этой музыкальной дюфайелизации.
Какие принять меры? Огромные налоги, страшные притеснения, строгие наказания. Даже пытки.

А еще он был визионером — как минимум, предвидел движение Я/МЫ:

Меня зовут Эрик Сати, как и всех.

Удвоенная радость, когда композитора можно не только слушать, но и читать!

Между тем, в новом НЛО (№ 199) вышла глубокая и вдумчивая рецензия Веры Котелевской на нашу нетленную ЛПТР. Вот что пишет уважаемая коллега:

одно из обнадеживающих наблюдений Барбиана, подкрепленное многочисленными фактами, заключается в том, что пропагандистская машина то и дело давала сбои <…> Книга Барбиана создает устойчивое впечатление, что внутри бюрократической системы рейха нарастал, так сказать, кафкианский эффект деформации: система оказалась настолько разветвленной и обремененной тотальным самоотчетом, что постепенно стала разрушаться изнутри.

Кстати, в самом начале Вера упоминает монографию Евгения Зачевского «История немецкой литературы времен Третьего рейха» (2014), посвященную, впрочем, больше самой литературе и частным писательским судьбам, нежели государственным механизмам контроля над интеллектуальной жизнью страны, как у Барбиана. Помню, как, готовясь приступить к переводу, я эту книгу изучал и поначалу не мог понять, что меня в ней смущает, будто читаю про Веймарскую Германию. А потом вдруг понял и придумал милую переводческую шалость (ну или стратегию, метод, прием): все, что в российской германистике называлось «имперским» (Имперская палата культуры, например), я честно заменил на «рейх». Тогда все встало на свои места и получилось душевно, лампово: Рейхспалата письменности, Рейхссоюз писателей, рейхсминистр науки и т.д. Ибо иначе никак.

А на рецензию минутку обязательно найдите.

👨‍👩‍👧‍👦 «Колумбусштрассе. Семейная история 1935–1945» в словах и картинках.

Графический роман в издательском портфеле Individuum — случай особой редкости, которому не помешал бы небольшой комментарий. За ним мы обратились к переводчику книги Сергею Ташкенову («Литературная политика Третьего рейха», эссе Даниэля Шрайбера) — теперь вопросов о том, почему мы вцепились в эту работу Тоби Дамена, как будто становится меньше:

Книга Тоби Дамена — это не просто комикс, но даже больше, чем роман.
 
«Колумбусштрассе, 7» — реальный адрес реального дома (построен в 1912 году) на реальной улице (им. Колумба) в реальном районе (Оберкассель) реального немецкого города (Дюссельдорф), откуда в 1930-х начинается реальная и ох какая непростая история и семейства Дамен, и целой страны. Неспроста автор снабдил книгу «Глоссарием». Поэтому роман — исторический.
 
Художник детально и бережно воссоздает по фотографиям и документам из личных и городских архивов не только трагические события, но и предметно-событийный фон, на котором ломаются жизни персонажей. Это и назойливость пропаганды, без конца кричащей с плакатов и из радиоприемников; и ужас внезапно полученной повестки, поставившей будущее на бесконечную паузу; и кошмар, сообщаемый точными данными о сброшенных бомбах, погибших людях, разрушенных домах; и документы политической машины и военного бизнеса; и письма, фотографии, воспоминания и многие, многие другие свидетельства. Поэтому роман — документальный.
 
Пропасть разверзается постепенно, показывая, как сначала коричневая чума новой безумной идеологии и политики, а потом и немыслимая война гусеничным лязгом проезжается по личным судьбам членов семьи, их друзей и знакомых, любимого города, всей страны и, в итоге, всего мира. Поэтому роман — эпический.
 
Наконец, помимо захватывающих, буквально кинематографичных сюжетных поворотов, он насыщен чувствами и индивидуальными голосами героев (и преступников, и их жертв) и создает невероятную эмоциональность звукового и визуального ряда. Поэтому роман — безусловно художественный.
 
Говоря короче, это не просто комикс, не просто роман, это — шедевр.