Витриоль

Нынче поговаривают о типаже «фудкортниц», полтора же века назад людей заботили «воксальницы».

Мы выше писали о воксалах — местах, где предавались танцам, флирту и наслажденью музыкой. Воксалы были знаковой составляющей светской жизни, попадая в переписки, новости, сплетни и даже стихи.

Иногда атмосфера увесилетильных заведений толкала тонко чувствующие натуры на экзистенциальные переживания. Настоящая, как бы сейчас пошутили, «нетакуся» Авдотья Павловна Глинка, по-видимому, считала воксалы олицетворением тщетности бытия и прожигания жизни.

В 1869 году поэтесса, не желавшая «с воксальницами знаться», посвятила Павловскому воксалу стихотворение, которым спешим поделиться с вами.

P. S.
Уходим на небольшой большой перерыв, вернёмся в разгар сентября с новым зарядом энергии и прекрасными новостями.

Вы чинно, молча, сложа руки,
В собраньях будете сидеть
И, жертвуя богине Скуки,
С воксала в маскерад лететь…

Именно Павловскому воксалу выпала особая роль — он стал одним из самых популярных и посещаемых гульбищ, причём его судьба оказалась неразрывно связана с первой русской железной дорогой.

Когда австрийский инженер Франц фон Герстнер в 1836 году доказывал необходимость строительства Царскосельской железной дороги, он понимал: чтобы дорога окупалась, пассажиров нужно было привлекать не только в Царское Село, но и в более отдалённый Павловск. В своём пространном обосновании Герстнер обещал акционерам экономические выгоды, а публике — «новое Тиволи», то есть роскошный воксал с играми, танцами, угощением и свежим воздухом. Здоровье, писал он, есть первое благо, а петербуржцы как никто нуждаются в летнем отдыхе за городом. Так, романтический Павловский парк должен был стать магнитом для столичных жителей, а железная дорога — удобным способом туда добраться.

Здание Павловского музыкального воксала построили рядом с конечной остановкой дороги. Поезда приходили к увеселительному заведению и отправлялись от него — точно так же, как сегодня автобусы приходят к торговым центрам.

Само сооружение представляло собой полукружие протяжённостью 350 футов: круглый вестибюль, большой зал для балов, концертов и обедов, два зала поменьше, два зимних сада, а во флигелях — сорок гостиничных комнат для приезжих. Опоясывающая здание галерея предназначалась для летнего отдыха публики, а специальный проход соединял воксал с платформой.

Слово «воксал» постепенно, но не сразу, перекочевало на железнодорожную станцию в Павловске, а затем и на все остальные станции русских дорог, превратившись в более звонкое «вокзал». Однако изначально это был именно сад удовольствий, место, куда ехали не ради поездки, а ради музыки, танцев, ужинов и романтических прогулок по парку. Павловский воксал принимал лучшую петербургскую публику, здесь играли знаменитые оркестры, а в 1850–1860-е годы гремели концерты, о которых мы расскажем отдельно.

Сегодня от того воксала остались немногочисленные фрагменты архитектурного комплекса, погребённого под градом артиллерии во время Великой Отечественной войны. Будем считать, что традиция увеселительных заведений на железных дорогах жива хотя бы в названии.

А подробнее об истории этого удивительного места можно узнать в спецпроекте, посвящённом Павловскому воксалу.

Смерть на рейве

Некто Бельский, автор записок о Москве и москвичах, рассказал однажды историю, которая приключилась в воксале Петровского парк. Воксал тогда был местом модным, шумным и совершенно беспечным. И вот в один из таких вечеров, когда цыганский хор уже заводил публику своими дикими гармоническими воплями, в зале случилось происшествие.

Пожилой господин, пришедший в воксал с женой и двумя дочерьми, во время плясовой песни вдруг покачнулся и без чувств грохнулся об пол. Жена заголосила, дочери бросились к отцу, толпа зашумела. Какой-то англичанин — чудак в долгополом сюртуке, который только что выделывал немыслимые танцевальные па — выхватил перочинный ножик и уже засучил умирающему рукав, чтобы пустить кровь. Но вмешался настоящий врач, взял пациента за пульс и тихо вынес мрачный вердикт.

Воксал опустел в считанные секунды. Остались только полицейские да убитая горем семья. Бельский, покидая зал, всю дорогу размышлял о том, как быстро жизнь обрывается там, где только что кипел праздник. «Сегодня я здоров, а завтра бил мой час, — вспомнил он старые стихи, — мы пляшем над своей могилой».

Видимо, только одному из слушателей пение цыган показалось слишком убедительным.

На гуляньях иль в воксалах лёгким зефиром летал

В XVIII—XIX веках особую популярность среди искушённой публики начинают завоёвывать «воксалы» — новомодные увеселительные заведения, которые позже подарили железнодорожным станциям название вокзал.

Важно заметить, что изначально воксал к железнодорожной станции не имел совершенно никакого отношения. А одно из первых упоминаний увеселительных садов в России связано с только устроенным фоксалом на Каменном острове в 1777 году. Но о петербургской жизни поговорим в следующий раз — сейчас о Москве.

В 1837 году в московском Петровском парке открылся один из таких воксалов, представлявший собой здание с галереями, террасами, огромной танцевальной залой и множеством комнат для игр и чтения. За определённую плату посетитель получал доступ к театральным представлениям, концертам, балам, бильярду, ресторану и даже фейерверку — своего рода московский all inclusive.

В «Московском наблюдателе» за 1837 год сообщалось, что архитектура воксала изящна и удобна, а танцевальная зала устроена в два света с нижними и верхними окнами, с шестнадцатью матовыми арками, канделябрами и пятнадцатью люстрами, причём общее количество свечей в здании достигало полутора тысяч. Для дамских игр предназначалась особая гостиная с фортепиано, китайскими маленькими бильярдами и «фортунками» — лотерейными ящиками, а библиотеку поместили на втором этаже, чтобы шум и тревога веселящегося общества не нарушали умственное пищеварение газетных и журнальных тружеников.

Вход в воксал был доступен всем, однако в основном его посещали именно дворяне, купцы и иностранцы. Причём входная плата составляла 25 копеек серебром — сумма по тем временам немалая, так что удовольствие это было доступно далеко не всем. Тем не менее заведение быстро приобрело репутацию не просто модного, но и культурного центра: здесь 11 июля 1839 года состоялся первый публичный концерт десятилетнего Антона Рубинштейна, а впоследствии выступал сам Ференц Лист.

Некто Богдан Ильич Бельский, восхищаясь воксалом, в своих записках отмечал, что он мог бы стать наравне с лучшими европейскими заведениями, если бы не два обстоятельства: малое количество хороших летних дней в Москве и обилие людей, «для которых за морем всё мило, а дома всё не по душе».

К сожалению, к 1860–1870-м годам и воксал, и летний театр парка пришли в запустение. Территория была застроена дачами. Ресторан «Яр», открывшийся неподалёку, ещё какое-то время держал марку, но эпоха Петровского воксала безвозвратно уходила в прошлое, уступая место более практичным и демократичным формам отдыха.

Нам говорили: “Зачем вам столько места? Всё равно ваши этажерки дальше забора не улетят”. А через год мы уже летали над всей Москвой под колокольный звон сорока сороков.

Б. Россинский

В начале XX столетия в России ширилось увлечение авиацией. Появлялось всё больше энтузиастов, привозилось или конструировалось всё больше моделей самолётов, а всё больше москвичей и петербуржцев жадно наблюдало за полётами.

Осенью 1909 года московскую публику радовали своими выступлениями иностранные воздухоплаватели Гюйо и Леганье. Весной же 1910-го от земли Ходынского поля оттолкнулись ввысь русские покорители небесного простора.

В мае, по приглашению Московского воздухоплавательного общества, состоялись полёты одессита Сергея Уточкина на аэроплане «Фурман», которые, впрочем, отчего-то не имели широкого успеха среди московской публики. В то время как аналогичные выступления в Санкт-Петербурге собрали 150 тысяч рублей, а Киев и Варшава дали по 30 тысяч сбора, на Ходынском поле Уточкину за четыре полёта удалось собрать всего лишь 14 тысяч рублей. Однако решимость авиаторов это не поколебало.

В июне из школы Блерио во Франции в Москву вернулся Борис Россинский — первый авиатор, родившийся и выросший в Москве. И он склонил чашу весов к успеху московских авиаторов.

Начиная с лета 1910 г. воздухоплавание в Москве стало стремительно набирать обороты. Под руководством Уточкина и Россинского открылись первые школы воздухоплавателей.

Участок на Ходынском поле вскоре оказался передан в пользование Московскому воздухоплавательному обществу, Москва получила свой настоящий авиа-плац. Для публики на нём возвели трибуны, для авиаторов — разметили взлётно-посадочные полосы. Следом практически стихийно стали расти ангары, скрывающие пока ещё хрупкие аппараты первопроходцев московского неба.

Там же, на Ходынке, запустилась деятельность авиастроительного завода «Dux», собиравшего самолёты конструкции Фурмана.

В том же 1910-м на базе Московского воздухоплавательного общества стала действовать школа подготовки офицеров-авиаторов, сначала под руководством Уточкина, а затем - Адама Габер-Влынского.

Под командой последнего офицеры необычайно быстро осваивали новую технику. Поэтому уже в 1911 году местные энтузиасты неба соревновались не только в пилотировании, но и в бомбометании в специально расчерченную на земле «корабельную палубу».

Московское воздухоплавательное общество активно развивалось за счёт средств, поступающих от членских взносов, частных пожертвований и доходов от билетов на состязания на Ходынском поле.

Самые крупные призы жертвовало Общество трамвая, регулярно выручавшее сверхприбыли по 30-35 тысяч рублей — благодаря плате за проезд москвичей, устремлявшихся на Ходынку в дни соревнований.

Если 30 сентября 1909 года во всём мире насчитывалось всего 77 аэропланов, в том числе в Москве - три, то за 1910-й российская авиация сделала невиданный скачок, что красочно иллюстрирует один забавный факт. В конце 1910 года на товарной станции в Белокаменной оказался обнаружен бесхозный самолёт. Владельца искали-искали, да не сыскали. Никто не хватился утерянного. Тогда в прессе сообщили, что разыскать владельца не удалось, и невостребованный самолёт попросту решили продать с аукциона.

М. К.

Русское общество сходит с ума по «кекуоку».

Редакция «Витриоля» продолжает рассуждать о модных танцах. В прошлый раз речь шла о танце апашей, а сегодня настал черёд кекуока. Это потешное название — искажённое английское «cake walk» (прогулка с пирогом). Зародился танец в среде североамериканских негров во второй половине XIX века. Рабы на плантациях, подражая манерам белых хозяев и надевая их одежду (фраки, цилиндры, бальные платья), важно вышагивали по залу, приплясывая и подсмеиваясь. Пара, показавшая самую тонкую пародию, получала приз — ароматный пирог.

Но на широкую арену танец вышел позднее — когда бродвейские антрепренёры смекнули, что в этом есть перспектива. Так кекуок перекочевал в комедийные сценки. А когда выяснилось, что дурачиться нравится всем, он стал захватывать и европейские танцевальные площадки.

В 1902 году танец добрался и до России. С тех пор столичная публика принялась лихо плясать его в увеселительных садах, на скетингах и в артистических подвальчиках. Пресса оказалась возмущена беснующимися шалопаями, а консерваторы высказывали своё фи. Зато производители конфет оказались довольны — смешные танцевальные па так и просились на обёртки.

Правила в этом гротескном танце несложные: корпус откинут назад, руки вытянуты вперёд, будто вы и правда несёте то самое блюдо с пирогом, а ноги выделывают немыслимые коленца в ритме быстрого марша. Музыкальный размер — 2/4. Проще говоря, вы танцуете пародию на собственную важную походку.

Танец настолько прост и заразителен, что распространяется среди всех слоёв общества стремительнее, чем листовки политических провокаторов.

Мода оказалась настолько заразительной, что проникла даже в «серьёзную» музыку. Кекуок зазвучал в фортепианном цикле Клода Дебюсси «Детский уголок» и в балете-пантомиме Игоря Стравинского «История солдата».

Потешный променад с пирогом на несколько сезонов занял умы всей тусовочной публики. Видимо, человечеству просто необходимо иногда терять голову — понарошку, чтобы не сойти с ума по-настоящему.

При жизни его называли старцем, святым и шпионом. После смерти — развратником, магическим злодеем и чуть ли не серым кардиналом империи. Реальное положение дел, как всегда, куда прозаичнее. Григорий Распутин умел противостоять болезни наследника престола и очень неудачно выбирал знакомых.

Но почему именно его образ раздули до размеров народной хтони? Кто подливал масла в огонь — газетчики, Дума, придворные или революционеры? И зачем всё это понадобилось тогда, когда страна и так трещала по швам?

Этим вопросам посвящена лекция Артемия Пигарева. Совместно с проектом МэшРумТур он создал панораму квартиры Распутина с аутентичной атмосферой, потоптал дурацкие стереотипы и разложил по полочкам, что там на самом деле происходило.

Побродить можно тут: https://roomtour.mash.ru/

Артемий прочитает лекцию прямо в той самой квартире. Он расскажет о том, как именно ковался распутинский миф — газетами, слухами, политической борьбой и чьими-то очень корыстными интересами.

✨ Музей-квартира Григория Распутина, Гороховая, 64
✨ 22 апреля, 19:00
✨ Запись по ссылке

Продолжаем мостить улицы Петербурга

Ранее мы рассказывали о торцовом покрытии: удобном, но недолговечном. А сегодня поговорим о булыжном.

Укладывать улицы камнем начали ещё при Петре I. Тогда дороги мостились вдоль домов на ширину около 1,5—1,8 метра, а средняя часть оставалась земляной, по ней двигались повозки с грузами и экипажи. Камер-юнкер Берхгольц заявлял, что мощённая аллея была необыкновенна по своей красоте и чистоте, в которой её содержат. Действительно, получалось красиво, хотя и работа была трудоёмкая.

Сложность заключалась в доставке материалов:
каждый житель должен был доставить в город 100 камней;
на каждую въезжавшую повозку возлагался налог в 3 камня;
на каждое судно — от 10 до 30 камней.

В общем, пришло время собирать камни, особенно если не хотелось платить штраф согласно строгому указу.

На самом деле, такие мостовые были не особенно удобны: лошади уставали, тряска была неимоверная, стоял грохот. Словом, ездить по булыжнику было довольно муторно, но по сравнению с грунтовкой, раскисающей в грязь после первого же дождя, булыжная мостовая — это светлое дерзание технической мысли. К тому же булыжник практически вечный, хотя и нуждается в регулярном ремонте.

Что можно сказать о шуме во время езды? Поверьте, это совсем не преувеличение. Так, междупутье на рельсовом пути для конок было замощено булыжником вровень с головкой рельса, и реборды колёс часто катились прямо по булыжникам; весь вагон содрогался и дребезжал всеми своими расхлябанными частями. Разговаривать внутри вагона было совершенно невозможно от этого ужасного грохотанья.

Что уж говорить о дилижансах, разъезжающих по таким мостовым. Вести беседы было не только невозможно, но и опасно, ведь ненароком можно было прикусить себе язык.

Устройство булыжной мостовой требовало тяжёлого труда и времени. Мостовщики целый день на коленях с помощью мастерка и молотка прилаживали камни «тычком», а затем трамбовали.

Точнее, технология была ещё сложнее. Булыжные мостовые, строившиеся по типовым правилам, представляли собой непростую конструкцию. Вначале требовалось грамотно выполнить основание, состоящее из песка, щебня и песчано-бетонной смеси. На него укладывали камни так, чтобы точки их соприкосновения создавали треугольник, жёсткую фигуру. Затем устраивали не размываемые дождями откосы, водоотводные лотки, колёсоотбойные тумбы (гранитные либо чугунные), защищавшие арки и углы зданий от колёс экипажей.

Христос Воскресе!

Пасха полнится улыбками и чувством единения. В Российской империи значение этого праздника трудно переоценить — Пасха почиталась едва ли не первым торжеством.

Множество деталей и мелочей придавали празднику невиданную живость. Если бы мы оказались в старом Петербурге, что бы мы увидели?

В пасхальную ночь улицы города украшены гирляндами и флагами. Горит множество огней. Вереницы празднично одетых горожан направляются на службу. Церкви и соборы переполнены.

А главное — огни Исаакия, которые по традиции зажигались на Пасху в ночи. Это одна из наиболее чарующих, но, увы, пока что утраченных деталей петербургского торжества.

Итак, на Исаакиевском соборе, прорезая тьму, в пасхальную ночь пылают четыре гигантских факела. Ангелы со светильниками по углам храма неспроста на своём посту — они держат специальные светильники, которые и горят праздничным огнём.
Это неизбежно завораживает и греет душу.

Люди, которым не хватило места внутри окрестных храмов, стоят на улице в ожидании главного момента — крестного хода. И вот в сверкающих ризах выходят священники в сопровождении тех, кто несёт хоругви и высокие богослужебные свечи.

После обхода доносится долгожданное «Христос Воскресе!» и многочисленная толпа радостно отвечает «Воистину Воскресе!».

И лишь затем все начинают расходиться, стараясь донести зажжённые свечи домой. По пути шумно христосуются.

Пасха началась!

Пасху невозможно представить без её главного символа — яйца. И обличий у него много: крашенки, писанки, малеванки, крапанки, шоколадные сюрпризы...

Мы расскажем о, пожалуй, самом элегантном виде — о сувенирных яйчатах, произведениях фирмы Фаберже. Которые, между прочим, дарили не только императрицам.

Подходит к концу Вербная неделя — предпоследняя накануне Пасхи. Эти дни — знак приближающегося праздника.

В Российской Империи, как и сейчас, на Вербной неделе проводились милые сердцам многих вербные базары, которые часто именовали лаконичным «Верба».

В старом Петербурге традиционными местами базаров выступали Малая Конюшенная улица и Конногвардейский бульвар, которые в эти дни облачались в ряды многочисленных деревянных ларьков, бойкий торг шёл у Ямского рынка и на Васильевском острове.

В Москве Верба традиционно проходила на Красной площади, на Смоленском рынке и россыпью в иных уголках города. Писатель Николай Телешов следующим образом описывал вербный торг в старой Москве:

«В оба эти дня Вербной недели – в пятницу и особенно в субботу – Красная площадь покрывалась народом... Одни покупают... другие только гуляют... третьи торгуют... «морскими жителями», самым ходким вербным товаром...
Тёщины языки бывали... в большом спросе, как и «морские жители», как и маленькие обезьянки, сделанные из раскрашенной ваты... Девушки, студенты, гимназисты и всякие юнцы... прикалывали на булавках себе на грудь таких обезьянок... и весело бродили с ними...».

Тёщины языки, «морские жители» и прочие диковинки — это как раз те самые игрушки, что пользовались громадной популярностью. Скажем, «морские жители» (или «американские жители») представляли собой маленькие стеклянные пробирки с водой и с натянутой сверху тонкой резинкой (зачастую клочком от лопнувшего воздушного шара). Внутри пробирки размещался маленький чёртик из дутого стекла, либо синий, либо жёлтый, который при нажатии вертится и вьётся, спускается на дно и снова взвивается кверху. А вот тёщин язык — это пищалка, свёрнутая в спираль бумажная трубка, которую многие любители шалостей обожали пустить в лицо замешкавшемуся прохожему. Помимо них, торговали надувными свиньями, павлиньими перьями и всякими свистелками вроде «уйди-уйди» или «иерихонских труб».

Да и чего на базарах только было не сыскать: певчие птицы, рыбки, черепахи; разнообразные открытки и безделушки, пасхальные игрушки и аппетитные коврижки, различные пищалки и, конечно же, сами вербные ветви, которые продавали пучками, перевязанными цветной бумагой. На Руси полагалось: верба обладает целебными свойствами. Наконец, в обилии пестрели воздушные шарики, предлагаемые публике целыми гроздями.

Последний и наиболее масштабный торговый день приходился, как правило, на Вербное воскресенье. В этот радостный день на базарах разворачивались многочисленные игры, не лишённые азарта лотереи и благотворительные сборы.

Не обходилось, впрочем, и без проказ: к примеру, случались розыгрыши карточек «неприличного» содержания, которыми приторговывали мальчишки. Вообще, вербные базары привлекали множество молодёжи и детворы, падкой до веселья и оживлённых сборищ.

Взрослой публики неизменно было предостаточно. Все искали нечто милое, что можно подарить на Пасху друзьям и родным. Большая толпа, занятая поиском безделушек и милых вещичек, конечно, неизбежно становится манящей целью для снующих всюду карманников.

Наконец, Вербное воскресенье — последний день городских увеселений до самой Пасхи. Ведь после этого дня начинается Страстная неделя, на которой уже не дозволялись развлечения. Тем с бо́льшим пылом веселились в эти вербные дни.

Уже сегодня Петербург ждёт действо

https://t.me/kruchenyh/700

Купание краденого коня

Криминальный мир дореволюционных столиц представлял из себя сложные иерархии и обладал собственным арго — специфичным наречием.

В этом мире различные группы преступников вызывали к себе неодинаковое отношение. К примеру, совершенно не пользовались уважением конокрады. В провинции они были разнузданнее, и потому в деревнях за кражу лошади зачастую могли и убить, не церемонясь и не надеясь на правосудие (ведь кони — основа хозяйства). В столицах же подобное сложно было представить, однако конокрады вели дела активно, получая в ответ презрение даже со стороны других воров.

Когда мы воображаем картину угона автомобиля в современном кино, то представляем, как авто уходит от погони, находя приют в неприметном гараже, где машину уже перекрашивают, меняя номера, резину и диски. Нечто подобное проворачивалось и при краже коней.

Конокрадство — организованная система, в которой за определёнными группами преступников закреплены разные функции: «сводящие»непосредственные крали скакунов; перекупщики осуществляли сделки, а «прячущие», у которых иногда скапливалось немало украденных лошадей в ожидании безопасного момента для сбыта, тихо придерживали коней.

Прячущие и перекупщики не только принимали меры, чтобы замести следы кражи и припрятать коней от их владельцев и полиции, но и прибегали к разнообразным уловкам, позволяющим выгоднее продать лошадей.

Конокрады не только перебивали подковы у скакунов, но и перекрашивали им шерсть. Пожалуй, самое скандальное и абсурдное, что бытовало — надутие коней. Этим дивным методом якобы пользовались как недобросовестные торговцы, так и конокрады (особенно из цыган и татар в южных губерниях)
— с помощью вставленных в задний проход трубки и мехов (устройства для нагнетания воздуха) коня искусственно раздували. По крайней мере, если вертать литературе и тогдашним журналистам. Воздух-де до поры удерживался затычкой, которая после сделки незаметно исчезала (а конь начинал «худеть») — так можно было и придать мнимой дородности старой лошади, и замаскировать украденное животное под другое, более крепкое. Дескать, ваш жеребец был плюгавый, а наш вон какой дородный и цвета другого. Ищите своего, а мы тут ни причём.

Столь фантасмагоричные, но живые детали можно горстями черпать в дореволюционной прессе и русской литературе (вплоть до Шолохова).