Юрундистика

Короч. Тут должен был быть большой пост про доказательства, но личная лень писательства и общая у читательства побудила (гы, нет) написать коротенько и только про запись разговора. Картинку, вот, еще запилил.

Я не буду тут сильно углубляться и разбивать это действие на три вида составляющих действий - запись, хранение записи, публикация или передача третьим лицам. Просто коротенько так пробегусь.

Если разговор на деловые темы или между работниками/работодателями, и ты непосредственный его участник - записывай, пожалуйста.

Но только в том случае если в организации нет режима ком. или гос. тайны, нормального контура по конфиденциалке, или если запись не затрагивает охраняемые положениями сведения. Потому что за нарушение этих внутренних правил/положений или режима тайны тебе может прилететь.

Как быть с судами? Ну, суды принимают доказательства, которые относятся к делу и получены без нарушения закона. Поэтому тебе надо будет убедиться что разговор с твоим участием, что он на рабочие/деловые темы (а не личная жизнь Наташки из маркетинга), что ты не нарушаешь спец. режимы, и сможешь указать кто, когда и при каких условиях непосредственно сделал запись.

И вот тогда суд еще подумает, приобщать запись или нет.А вторая сторона, скорее всего, попробует возразить.

И тут пригодится старенькое определение Верховного суда № 35-КГ16-18 от 06.12.2016. Там запись телефонного разговора сделал один из участников без предупреждения другого. ВС обратил внимание на две вещи: запись сделал участник разговора, а сам разговор касался договорных отношений сторон.

Теперь у нас есть и набор стикеров

Хотели вмешательства государства? Получите.

Небольшое продолжение истории про ВБ, сгоревшие склады и страдающих селлеров.

В комментариях (поэтому я свои и не открываю🙃) к этой истории постоянно звучала примерно одна мысль: государство должно вмешаться. Разобраться. Заставить площадку компенсировать потери. Навести порядок.

Ну что ж. Государство вмешалось.
24 августа Президент подписал указ о безопасности объектов критической инфраструктуры. И логистические объекты, включая транспортно-логистические комплексы, там указаны прямо.

Если собственник не принимает необходимые меры безопасности, принимает их несвоевременно или меры по защите от БПЛА оказываются неэффективными, государство получает возможность ввести временное управление.

Сразу уточню, чтобы не пугать сильнее, чем нужно: это не изъятие. Право собственности не прекращается. Временный управляющий получает полномочия собственника, но распоряжаться имуществом — продавать, передавать, обременять — не вправе.

Причём речь может идти не только о конкретном складе, но и об имуществе, долях и имущественных правах хозяйствующего субъекта.

То есть после всех разговоров в духе «кто должен отвечать за уничтоженный товар и достаточно ли хорошо были защищены склады» государство фактически сказало: не умеете нормально защищать критически важный объект — можем помочь с управлением. Не с выплатами.

Относится ли конкретно этот механизм к ВБ и его складам — отдельный вопрос. Автоматически крупный склад объектом критической инфраструктуры не становится.

Но совпадение по времени, конечно, прекрааааааасное.

Хотели вмешательства государства в работу крупных логистических площадок? Ну вот оно и вмешалось.

Теперь к юридической части.

В выпуске отдельно обсуждается интересный аргумент: дескать, ещё неизвестно, от чего именно погиб товар. БПЛА попал в склад, но товар ведь уничтожил последующий пожар. А значит, надо разбираться с пожарной безопасностью, работой систем тушения и так далее.
На мой взгляд, сама по себе конструкция слабовата.

Если причинная цепочка выглядит так:
атака БПЛА → повреждение склада → пожар → уничтожение товара,
то пожар не становится отдельным от атаки событием только потому, что именно огонь физически уничтожил конкретную коробку с кроссовками.
Более того, в январе 2026 (!) года ТПП РФ специально (!) разъяснила применение правил о форс-мажоре к атакам БПЛА. Применение БПЛА, повлёкшее повреждение или уничтожение объекта, оборудования или другого имущества, может быть признано обстоятельством непреодолимой силы, если существует прямая причинно-следственная связь между атакой и невозможностью исполнения конкретного обязательства.

Конечно, это не означает автоматического освобождения ВБ во всех возможных случаях. Если выяснится, например, что масштаб потерь существенно увеличился из-за самостоятельных нарушений со стороны владельца или эксплуатанта склада, это уже отдельный предмет доказывания. И мне кажется маловероятным такой сценарий – склады новые (и их кто-то недавненько принимал от пожбеза), а после пожаров в 2024 году ВБ вроде как пересмотрели политику пожарной безопасности.
Так что конструкция «БПЛА ни при чём, потому что товар сгорел от пожара» меня не убеждает.

Отсюда и второй популярный сюжет — ВБ 7 июля, за 11 дней до первых массированных атак, внёс БПЛА, обстрелы и взрывы в перечень обстоятельств непреодолимой силы. В видео эта дата выглядит почти как отдельная интрига.

А я бы не придавал ей такого значения.

Будет конкретное событие форс-мажором или нет, в случае спора определяет не формулировка «мы считаем это форс-мажором» в оферте. Суд будет исследовать характер события, его чрезвычайность и непредотвратимость, причинную связь и влияние на конкретное обязательство.

А с учётом уже существующего подхода к прямым атакам БПЛА позиция ВБ и без этой правки выглядела бы довольно сильной. Поэтому у меня есть гораздо более прозаичная версия появления этого пункта.

Юристы ВБ прекрасно понимали, сколько претензий последует после возможных атак. И одно дело, когда селлер открывает договор и ничего про БПЛА там не видит. И совсем другое — когда он читает: атаки БПЛА являются форс-мажором. Часть продавцов на этом и остановится.
То есть изменение оферты могло быть нужно не столько для того, чтобы потом выиграть суд, сколько для того, чтобы до суда дошло меньше людей.

И вот мы дошли до судов.

Некоторые герои выпуска уже собирают документы и готовятся предъявлять требования к ВБ. Это их право, и в конкретном случае для этого вполне могут существовать основания.

Но я всё ещё не уверен, что бежать с иском прямо сейчас — лучшая стратегия для каждого пострадавшего продавца.

ВБ компенсации уже начал выплачивать. Первые начисления компания объявила более чем для 88 тысяч небольших селлеров. Размеры первых выплат многих продавцов не устроили, а окончательный объём поддержки пока понятен далеко не всем. Но, я не встречал таких, которых устроили – может их тоже много, а мы просто не знаем (гы). Но совсем сбрасывать со счетов я бы это тоже не стал.

Я предполагаю, что заявленную самой компанией программу выплат ВБ в каком-то виде доведёт до конца. Возможно, медленно и не в тех размерах, которые хотят видеть продавцы. Компании одновременно приходится восстанавливать логистику, нести операционные расходы и финансировать другие весьма дорогие проекты. Как именно внутри РВБ сейчас расставлены приоритеты по ликвидности, мы, разумеется, не знаем.

Поэтому мой предыдущий совет пока остаётся тем же: если нет критической необходимости подавать иск прямо сейчас — я бы сначала посмотрел, что именно ВБ выплатит добровольно.

Суд — это не кнопка «вернуть всё».

Даже если продавцу удастся доказать ответственность площадки, это ещё не означает взыскание абсолютно всех сумм, которые он считает своими убытками. Размер и причинную связь каждого элемента ущерба тоже придётся доказывать. А с учётом позиции по форс-мажору существует и вполне реальный риск не получить через суд вообще ничего.

Просто потратишь время. И в некоторых случаях — ещё и деньги.

Суд — это не бесплатная попытка проверить свою правоту. Госпошлина, представитель, экспертизы, иные процессуальные расходы. А если в иске откажут, сверху может прилететь ещё и требование ВБ возместить понесённые им судебные расходы — разумеется, в пределах того, что суд признает разумным и обоснованным.

То есть можно год судиться с ВБ, потратить деньги на процесс, в итоге получить отказ из-за форс-мажора — и дополнительно оплатить часть расходов второй стороны.
Будет забавно: селлер год судится за компенсацию, несёт расходы на процесс, доказывает убытки и спорит с ВБ о форс-мажоре — а его сосед всё это время ругает ВБ в комментах, получает очередную добровольную выплату… и продолжает продавать на ВБ.

Потому что кактус, конечно, колючий. Но покупателей на нём всё ещё очень много.

Мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус
Посмотрел ролик в сети о том, что происходит с ВБ после атак на склады.

Большая часть выпуска посвящена селлерам. Люди жалуются, что не могут получить от ВБ внятную информацию о потерянном товаре, не понимают, когда и сколько им компенсируют, не могут нормально вывезти остатки со складов, получают от поддержки отписки, сталкиваются с задержками выплат, дорогим возвратом товара, изменениями оферты и общей неопределённостью. У кого-то сгорела существенная часть оборотного капитала, у кого-то продажи практически остановились, а кредиты, налоги, зарплаты и платежи поставщикам никуда не делись.

Выглядит всё это, конечно, неприятно.

Но у меня после просмотра возник несколько другой вопрос.

Ребят, а до атак БПЛА ВБ был другим?

Сами герои выпуска говорят, что ВБ образца 2019 года и ВБ образца 2026 года — это две совершенно разные площадки. Пожалуй, один из самых важных тезисов всего видео.

Поддержка долго отвечала и до атак. Правила площадка меняла и до атак. Селлеры жаловались на односторонние изменения оферты и до атак. Высокие комиссии появились не 18 июля. Более того, с 7 июля 2026 года ВБ в очередной раз поднял комиссии для большинства категорий: медианный рост для модели со складом ВБ составил около 5 процентных пунктов, а по отдельным моделям увеличение доходило до 20 пунктов.

То есть сама модель отношений ВБ с продавцами после атак принципиально не изменилась.

ВБ как был огромной системой, с которой отдельный селлер практически не может вести переговоры на равных, так ей и остался. Как брал с продавцов конские проценты — так и берёт. Как диктовал правила — так и диктует. А селлеры продолжают работать.

Почему?

Потому что ответ тоже есть в самом выпуске: у ВБ огромная аудитория и логистическая инфраструктура, которую сегодня практически невозможно быстро заменить. Один из предпринимателей прямо говорит примерно то, что и составляет суть всей этой истории: площадка ему не нравится, но именно там находится крупнейший канал продаж. Эмоции эмоциями, а бизнес — бизнес.

При этом я бы ещё посмотрел, что будет происходить с российскими продавцами дальше. ВБ активно развивает инфраструктуру за пределами России и давно работает с иностранными поставщиками. Я бы не утверждал как установленный факт, что российских селлеров обязательно «выдавят китайцы», тем более сама РВБ заявляла о выравнивании условий для российских и китайских продавцов. Но давление более дешёвого иностранного товара никуда не денется. И если площадке окажется выгоднее наращивать этот сегмент, российскому производителю от этого легче точно не станет.
А рассчитывать, что комиссии в результате снизятся, я бы тем более не стал.

У РВБ вообще довольно серьёзные инвестиционные аппетиты. Например, компания строит себе новую штаб-квартиру в «Москва-Сити» высотой почти 400 метров. Публичные оценки стоимости всего проекта находятся примерно в диапазоне 75–130 млрд рублей, при этом около 60 млрд рублей оценивались затраты на завершение строительства.

Это, конечно, не означает, что у ВБ лежит на счёте свободных 130 млрд и компания просто не хочет отдавать их продавцам. Стоимость инвестпроекта и свободная ликвидность — разные вещи. Но и представлять компанию как бизнес, у которого после атак внезапно закончились деньги на всё, тоже было бы странно.

Двойной урон

На днях столкнулся со старой, вполне актуальной, но почему-то редко обсуждаемой проблемкой.

Допустим, вы должны кому-то деньги. На вас подали в суд. Долг реальный, размер основного долга и неустойки вы не оспариваете. Печально, но бывает.

Вдруг в процессе у вас появляются деньги. Казалось бы, чего думать — надо платить. Вот он, момент появления той самой проблемки.

Вы перечисляете деньги кредитору. Он оплату вовремя не заметил, получил к этому моменту исполнительный лист и отнёс его приставам. Или вообще предъявил напрямую в ваш банк. Бац, и ту же сумму списали ещё раз.

Получился попадос: вы дважды заплатили по одному и тому же обязательству. Причём в ряде случаев, чтобы вернуть деньги взад, вам придётся просуживать неосновательное обогащение. Но вряд ли это будет быстро, да еще и судебные расходы добавятся в моменте.

Что делать?

Если судебный процесс ещё идёт и впереди есть заседание — оплачиваете долг, берёте платёжку и представляете её суду и кредитору.

Если решение уже вынесено — прежде чем просто переводить деньги по старым реквизитам, выясните у кредитора, получен ли исполнительный лист и куда он предъявлен.

Если исполнительное производство уже возбуждено — учитывайте это при оплате и обязательно сразу сообщайте приставу об исполнении с приложением платёжных документов. Тянуть тоже не стоит: срок для добровольного исполнения короткий, а дальше может прилететь исполнительский сбор. Причём с января 2026 года его размер вырос с 7 до 12% от взыскиваемой суммы. Для организаций минимальный сбор теперь составляет 20 000 рублей, для граждан и ИП — 2 000 рублей.

Отдельная история — когда взыскатель предъявляет исполнительный лист непосредственно в банк. Процедура исполнения еще короче: банк получает исполнительный лист и списывает деньги со счёта.

Поэтому главное правило простое:
если долг уже дошёл до суда, недостаточно просто его оплатить. Нужно понимать, есть ли/где находится исполнительный документ, и зафиксировать оплату так, чтобы о ней знали кредитор, суд или пристав — в зависимости от стадии.

В назначении платежа нужно всегда максимально чётко писать, что именно вы оплачиваете: договор, номер дела, решение суда, основной долг и т. д.

Ну и ещё один нюанс: даже если после подачи иска вы полностью погасили основной долг, это не означает, что дело автоматически обошлось вам бесплатно. Судебные расходы кредитора вполне могут остаться на вас.

В моей практике не раз приходилось возвращать деньги через суд как неосновательное обогащение. Причина была простой: бухгалтерия видела уже просуженный долг и решала быстренько его оплатить без консультаций с юристами.

Иногда «просто заплатить» — совсем не просто.

ЧАСТЬ 2/2 ⏫

Medal of Honor решила убрать последние сомнения
Наверное, наиболее наглядно граница между «для реализма» и «для продвижения» проявилась вокруг Medal of Honor: Warfighter в 2012 году.
Electronic Arts сотрудничала с производителями настоящего оружия и снаряжения. Среди партнёров фигурировали McMillan Group и Magpul. На сайте игры размещались ссылки, по которым игрок мог перейти на сайты партнёров и посмотреть реальные версии товаров, представленных в игре.

Цепочка получилась почти образцовой:
увидел виртуальный товар → заинтересовался → перешёл к настоящему производителю.

После критики EA убрала ссылки и свернула соответствующую маркетинговую связку. Компания объясняла сотрудничество в том числе благотворительным проектом по сбору денег для ветеранов и утверждала, что сама денег от оружейных компаний не получала.

Продакт-плейсмент оказался настолько очевидным, что перестал быть удобным инструментом.

После стрельбы в Sandy Hook в декабре 2012 года дискуссия о видеоиграх и реальном насилии вспыхнула в очередной раз.

В мае 2013 года Electronic Arts объявила, что разрывает лицензионные связи с оружейными производителями. Но сами брендированные пушки из игр компания убирать не собиралась. Позиция EA была довольно элегантной: для изображения настоящего оружия в художественном произведении разрешение производителя ей вообще не обязательно.
Президент EA Labels Фрэнк Жибо объяснил это Reuters на примере книги: автор ведь не платит за каждое употребление слова Colt.

Получилась аккуратная формула:
ваш товар нам всё ещё нужен, а вот ваш маркетинговый отдел — уже не очень.

И дальнейшая судебная практика показала, что сама идея была не беспочвенной. Правда, проверили её не на оружии.

В 2017 году производитель военных автомобилей AM General подал в суд на Activision из-за использования Humvee в серии Call of Duty. В играх появлялись не только сами автомобили, но и обозначение Humvee.
В 2020 году федеральный суд Нью-Йорка встал на сторону Activision. Суд признал использование Humvee художественно связанным с содержанием игры: реальные военные машины придают игре о современных боевых действиях ощущение реализма. Кроме того, суд не увидел достаточных оснований считать использование обозначения вводящим потребителя в заблуждение относительно участия или одобрения AM General.

И вот появляется не-Glock
После всего этого современные вымышленные названия оружия начинают выглядеть немного иначе. Допустим, разработчику нужен Glock. Точнее, ему нужен объект, в котором игрок моментально узнает современный полимерный пистолет определённого типа.

Но самому слову Glock сопутствует дополнительный багаж:
• товарный знак;
• переговоры;
• возможная лицензия;
• потенциальные требования правообладателя к характеристикам;

а в случае с оружием — ещё и вполне публичная связь между издателем игры и реальным оружейным производителем. И она сегодня может быть не нужна вообще никому.

Поэтому условный Glock превращается в X17. Тут важно понимать два момента:

Вымышленное название не обязательно означает: «нам запретили использовать настоящее».
Возможно оно означает: «настоящее название нам просто ничего полезного не даёт».

То же самое — с машинами
Причем на автомобилях это видно ещё нагляднее.

В Forza настоящий бренд — часть ценности самой игры. Люди приходят туда в том числе за Porsche, Ferrari и Lamborghini.

В GTA задача немного другая.
Игроку достаточно считать культурный код: вот здесь что-то от Ferrari, а здесь Lamborghini.

Rockstar получает знакомый образ, но не превращает каждый автомобиль в официальную интеграцию с настоящим автоконцерном, выясняя при этом, можно ли на нем сбивать виртуальных проституток.

Мы снова вернулись к продакт-плейсменту. Иногда игре нужен бренд. А иногда ей нужен только образ товара. Это совершенно разные вещи.

А как дела у нас в РФ?
Российский Закон о рекламе вообще не использует простую формулу «бренд появился в произведении — значит, это реклама».
Согласно п. 9 ч. 2 ст. 2 Закона о рекламе, его действие не распространяется на упоминания товара, средств его индивидуализации, изготовителя или продавца, которые органично интегрированы в произведение науки, литературы или искусства и сами по себе не являются сведениями рекламного характера.

ФАС отдельно разъясняла эту границу: органичной интеграцией может быть информация о товаре, которая является частью общего сюжета и выступает дополнительной характеристикой героя или ситуации. Но если внимание специально концентрируется на товаре, его характеристиках и свойствах либо подчёркивается положительное отношение к нему, такой материал уже может быть признан рекламным.

Настоящий Porsche может появиться в игре по лицензионному договору — и при этом не быть рекламной интеграцией. Настоящая ACR может быть просто частью реалистичного игрового мира. А может оказаться там потому, что производитель хочет сформировать предпочтение своего бренда у будущих покупателей. Визуально результат почти одинаковый.
Юридически и экономически — нет.

Правильный вопрос не в том, настоящая ли это пушка
Правильнее спросить: зачем она настоящая?
Ради реализма? Потому что игроки хотят знакомые бренды? Потому что правообладатель продаёт лицензию? Потому что производитель хочет показать товар аудитории?
Или потому, что обе стороны поняли, что могут обменяться ценностью вообще без денег?

За тридцать лет оружие в видеоиграх прошло практически весь рекламный цикл.

Сначала жестокие игры объявляли угрозой детям. Потом оружейники обнаружили, что эти игры прекрасно знакомят потенциальных будущих покупателей с их продукцией. Появились лицензии и полноценные маркетинговые сотрудничества. Выяснилось, что виртуальную винтовку можно не просто показать — её можно дать игроку в руки, заставить сравнивать с конкурентами и позволить провести с ней сотни часов. А потом официальная связь между игровой и оружейной индустриями стала настолько публично неудобной, что издатели начали от неё дистанцироваться.

Но сами пушки никуда не исчезли. Но кое-где исчезли названия.
Так что если сегодня в игре перед вами пистолет, который выглядит как Glock, устроен как Glock и узнаётся как Glock, но называется иначе, вспомните: разработчику нужен был только пистолет. Рекламировать Glock ему было совершенно не обязательно.

Продакт-плейсмент в играх: кто кому платит за Ferrari и Glock в видеоиграх

ЧАСТЬ 1/2

С продакт-плейсментом в кино всё вроде бы понятно. Джеймс Бонд смотрит на часы определённой марки, садится в определённую машину, заказывает определённый напиток. Есть рекламодатель, есть площадка, есть товар. А как это работает в видеоиграх?

Лицензия — это не всегда реклама
Допустим, вы делаете гоночки. Игрок хочет Ferrari, Porsche, Lamborghini. Можно придумать вымышленный «Красный быстрый». Но реалистичность игры проще продавать через настоящий бренд. И здесь производитель машины — не рекламодатель, а правообладатель. Хотите 911-ый — договаривайтесь с Porsche.

Кстати, в 2000 году Porsche заключила эксклюзивное лицензионное соглашение с Electronic Arts. Оно действовало до конца 2016 года: автомобили Porsche в основном появлялись в играх EA, а другим разработчикам бренд мог достаться по сублицензии. Именно поэтому в других гоночных сериях годами так часто встречались автомобили RUF — самостоятельного немецкого производителя, чьи машины внешне очень близки к Porsche.

Формально это не обязательно реклама, а прежде всего лицензирование — разрешение использовать чужой бренд и связанные с ним объекты интеллектуальной собственности. Настоящий бренд здесь представляет ценность для самой игры: автосимулятор в том числе покупают затем, чтобы поездить на реальных машинах.

Где заканчивается лицензия и начинается реклама — вопрос отдельный и довольно интересный.

В фильме герой едет на машине несколько секунд.

В игре на ней катается сам игрок — часами.

С оружием разница ещё заметнее.

Кино показывает: герой стреляет из винтовки.

Игра даёт двадцать винтовок и заставляет выбирать. У этой выше урон. У той быстрее перезарядка. Третью бросили после первого уровня, а с этой прошли сюжет и ещё сто часов провели в мультиплеере. Это уже не просто демонстрация товара. Это его виртуальный тест-драйв.

Получается, что видеоигра даёт бренду то, чего почти не способен дать обычный продакт-плейсмент: пользователь не просто видит товар — он с ним взаимодействует, сравнивает его с конкурентами и формирует собственное предпочтение. Пусть пока и виртуальное.

В начале 1990-х игровую индустрию накрыла большая (сначала сугубо американская) дискуссия о насилии в играх. Среди главных героев оказались Mortal Kombat и Night Trap. 9 декабря 1993 года представители Sega и Nintendo уже объяснялись на слушаниях в Сенате США. Индустрия всерьёз опасалась государственного регулирования, а одним из результатов всей этой истории стало создание в 1994 году системы возрастных рейтингов ESRB.

Следом одним из символов игрового насилия стал Doom, а после стрельбы в школе Columbine в 1999 году дискуссия о связи виртуального и реального насилия вышла на новый круг. Но пока политики, журналисты и общественные организации спорили, сколько оружия дети видят в играх, оружейный бизнес обнаруживал в этих же играх довольно очевидное маркетинговое достоинство:
люди прекрасно запоминают оружие, которым они играют.

К 2000 году это стало настолько заметно, что американская организация Violence Policy Center, выступающая за ужесточение контроля над оружием, выпустила отдельное исследование.

Среди примеров были Remington Top Shot и Colt's Wild West Shootout. В играх фигурировало оружие соответствующих производителей, а часть рассматриваемых продуктов сопровождалась цифровыми или печатными оружейными каталогами. Авторы исследования прямо называли такие игры маркетинговым инструментом оружейной индустрии, направленным на привлечение новых покупателей. Remington и Colt тогда не ответили на запрос американского издания Wired, а Национальная стрелковая ассоциация США (NRA) выводы исследования жёстко отвергла.

Вопрос уже тогда звучал неудобно: если в самом названии игры имя оружейной компании, внутри — её продукция, а рядом каталог настоящего оружия, это ещё «игровой реализм» или уже реклама?

Но, разработчикам игр оружие было нужно не меньше
Причём отношения шли в обе стороны. По данным Reuters, ещё в конце 1990-х разработчики видеоигр сами стали обращаться к оружейным компаниям за лицензиями. Причина была вполне прагматичной: настоящие марки добавляли играм достоверности, а полученное разрешение снижало риск возможных претензий.

А со временем оружейные компании стали зачастую выдавать такие разрешения за небольшие деньги или вообще бесплатно.

Разработчику бренд нужен для реализма.
Производителю — игра для узнаваемости.
У каждого есть что предложить другому.
Поэтому иногда никто никому не платил вообще.

Вот теперь точно продакт-плейсмент
В 2023 году были опубликованы внутренние документы Remington и её тогдашней материнской структуры Freedom Group, переданные в рамках иска семей жертв очередной стрельбы в очередной американской школе.

В документе под названием Gaming Strategy видеоигры рассматривались как один из основных способов контакта молодых потенциальных стрелков с оружием в условиях урбанизации и снижения доступности мест для охоты и стрельбы. Целью таких размещений называлось в том числе формирование предпочтения бренда у следующего поколения потребителей. Я, кстати, где-то встречал мнение – что основной целью кампании было перевооружение американской армии. И взращенное на играх поколение способствовало бы в этом перевооружении, поддерживая полюбившиеся еще в играх модели. Но, считайте это сетевым слухом, потому что за две недели написания материала, я так и не нашел нормальный источник.

В 2009 году Remington заключила соглашение с издателем Activision Blizzard о появлении Adaptive Combat Rifle — ACR — в Call of Duty: Modern Warfare 2. Деньги стороны друг другу не платили. Activision получила реальную модель оружия для игрового арсенала, а Remington — одну из главных игровых серий для продвижения своей винтовки. Идеальный бартер. ACR игрокам понравилась. В частности, из-за очень низкой отдачи внутри игры.

В переписке 2010 года вице-президент Remington по управлению продуктами объяснял популярность ACR тем, что низкая игровая отдача позволяет игроку легче удерживать цель. Другой руководитель ответил, что удивительно, насколько хорошо игра может продавать характеристику реального товара. Получилась реклама нового типа. Никто не заявлял: «У нашей винтовки низкая отдача».

Игрок сам берёт ACR. Стреляет. Берёт другую винтовку. Стреляет. Возвращается к ACR – вывод (и выбор) седлан самим игроком, без заявлений со стороны бренда. При этом, демонстрирует ему эту характеристику не инженер Remington. Её ему демонстрирует человек, который выставил значение recoil в файлике игрового баланса.

Получается, что в обычном продакт-плейсменте товар показывают. В игре его могут дать попробовать. Пусть и понарошку. Кстати, на армейских полигонах пробы прошли иначе. ACR завернули.
 
⏬ Во второй части — как Electronic Arts сама отказалась от этой схемы, при чём тут настоящий Humvee, почему Glock в играх всё чаще зовут как угодно, только не Glock, и что по этому поводу думает наш ФЗ О рекламе.

CaseGuru: «сделано» или «создано»
Ну или вот рекламная интеграция бренда CaseGuru у блогеров «Ширяев и Ширяев» (это конкретный пример, потому что, рекламных интеграций бренда в интернете полно, и они слегка отличаются в подаче. Но! Все критичные, на мой взгляд, фразы кочуют из одной интеграции в другую).

В ролике блогер прямым текстом говорит: «Раскрою тайну. Тюменская техника производится в Китае... Почему тогда на коробках написано сделано в Тюмени? В Тюмени инженеры продумывают характеристики и тестируют устройства, а в Китае масштабируют производство».

На официальном сайте бренда используется более осторожное «Создано в Тюмени» — в рекламе это устно превращается в «сделано», формулировку, которая воспринимается как сообщение именно о месте изготовления. Место происхождения и способ изготовления товара прямо перечислены среди характеристик, о которых реклама не должна содержать недостоверных сведений.

В интеграции есть и ещё одно потенциально проблемное сравнительное утверждение: „рекордное соотношение длительности работы и мощности“, усиленное бейджем „МИРОВЫЕ РЕКОРДЫ“. Критерий сравнения здесь хотя бы назван, но остаётся вопрос, чем подтверждён сам рекорд: с какими устройствами сравнивали, в каких границах рынка и по какой методике. Так делать низзя. Ай-ай-ай.

Отдельная деталь: у ИП Бокова, указанного рекламодателем, все зарегистрированные ОКВЭД — торговые, инженерных или производственных кодов нет.

Кстати, это не первая история такого рода вокруг бренда. Ещё в 2020 году в сети разгорелся публичный спор (дело было на Пикабу, можете поискать): пользователь обвинил CaseGuru в продаже маркированных под собственный бренд китайских наушников с завышенной наценкой, апеллируя в том числе к рекламной интеграции бренда у крупного техноблогера. CaseGuru тогда отвечал развёрнуто и оспаривал обвинения. Спустя какое-то время основатель бренда сам публично писал, что вложил в рекламу 24,5 миллиона рублей — то есть агрессивный маркетинг для CaseGuru явно не разовая история, а часть стратегии с самого начала.

Три детали из свежей (ну, относительно) интеграции складываются в один сюжет, который тянется не первый год. Бренд последовательно формирует образ не просто продавца техники китайского производства, а самостоятельного тюменского разработчика — через слоган, рассказы об инженерах и заявления о мировых рекордах. Профильных ОКВЭД на производство бытовой электротехники или инженерную разработку в открытых регистрационных данных не видно.

Само по себе это не опровергает наличие разработки, но публичные заявления о ней требуют более предметных подтверждений, чем слоган и рекламная интеграция.

Юридический словарь

⚡️— жалоба

Заблуждение почти у всех одинаковое: написал жалобу — значит, включил механизм справедливости. Дальше «само разберётся».

На самом деле жалоба — это не иск и не кнопка «наказать». Это обращение, и по умолчанию оно обязывает адресата: рассмотреть и ответить, обычно в течение 30 дней. Наказать виновного, вернуть деньги или отменить решение — только при наличии оснований. Даже если они в наличии – их часто не замечают. Поэтому итог зачастую: просто дать вам ответ по существу.

Дальше всё зависит от того, кому вы её пишете и есть ли у этого адресата реальные полномочия что-то изменить.

Жалоба без адреса, где есть реальные рычаги, — это письмо в пустоту, даже если оно написано убедительно и справедливо.

Вывод простой: прежде чем писать жалобу, спросите себя не «на кого я зол», а «кто вообще может это исправить». Правильный адресат (Спортлото) решает больше, чем количество восклицательных знаков или ссылок на нормы в тексте. Ябеда-корябеда.

Стриминг «без рекламы». Совсем?

У меня около семи подписок на стриминговые платформы. Но для текущей статьи я решил остановиться на Starte (гы). Перед сериями START показывает заставки самого сервиса, а иногда — трейлеры другого контента. При этом сам START обещает: «Кино и сериалы без рекламы. Совсем». Аналогичная формулировка используется не только в предложениях о подписке на самой платформе, но и в карточках подписки на Ozon и на сайте МегаФона.

И здесь спор не о том, есть ли обещание, — оно есть, и его даёт сам сервис, а не только дистрибьюторы. Спор о значении слова «реклама». Для зрителя ролик, который нельзя пропустить или который встроен в контент, и который продвигает другой сериал, вполне выглядит рекламой. Для сервиса это может быть внутренний анонс контента, уже входящего в подписку. Но если обещаешь не просто «без сторонней рекламы», а «без рекламы. Совсем» — странно ожидать, что пользователи поймут наличие саморекламы или анонсов.

Огромное количество людей видят то, что вполне воспринимается как реклама. И всё чаще я сталкиваюсь с негативными отзывами по этому поводу. При этом решения ФАС, где именно такие внутренние ролики START (например) были бы признаны рекламой, я пока не нашёл. Но если однажды ФАС решит посмотреть на них именно как на рекламу, искать рекламодателя даже не придётся: крупная компания — вот она, ролики — вот они.

С текущими тенденциями в госмодерировании контента – скажут ли ФАС: «фас!»?

В общем, я тут немного пропадал – ударился в написание большой-большой работы, которую в итоге разбил на несколько постов и выложу всю мини-серию тут.

Толчком на написание этой мини-серии стал мой утренний закофейный просмотр роликов в сети Ынтырнет почти две недели назад. Непосредственным поводом стала рекламная интеграция в одном из роликов. Мне показалось забавной мысль, что я оцениваю блогеров или площадки в том числе и по рекламным интеграциям, которые они вставляют.

Так что, на этой неделе разберу несколько таких историй: стриминг, который клянётся, что показывает кино «без рекламы. совсем», а сам крутит ролики перед просмотром. Бренд техники, который очень хочет выглядеть тюменским разработчиком. И отдельно — большую историю про продакт-плейсмент в видео играх.

Как это бывает, сначала хотел написать чуть-чуть и про одно, а в итоге написал много и про разное. И всё так или иначе про рекламу - спорную и не очень. Все то, что показалось мне в тот момент интересным. Так что про ЕРИДы не будет. Во всяком случае, не в этот раз. А, ну и юридический словарь тоже выпущу на днях. Тем более, что там на очереди такая манящая буква «Ж».

Не переключайтесь ©. 😀

Чей контент, если его сделал не ты?

Всё чаще приходят с одним и тем же вопросом: я сделал картинку в нейросети — она моя?
Короткий ответ обычно разочаровывает: не обязательно.

Автором по российскому закону может быть только человек. Нейросеть — не автор и не соавтор, как бы ты не писал об этом в промпте. Но это ещё не означает, что любой созданный с её помощью результат автоматически ничей. Всё зависит от того, сколько в конечной работе было самостоятельного творческого вклада человека.
При этом количество слов в промпте само по себе ничего не решает. Запрос из трёх слов не перестаёт быть оригинальным только из-за своей краткости, а многостраничная инструкция не становится произведением потому, что над ней сидели до утра.

Важно другое: принимал ли человек творческие решения и насколько он контролировал конечную форму результата. Выбирал композицию, перерабатывал детали, сочетал несколько вариантов, дорисовывал, ретушировал, менял отдельные элементы — это уже аргументы в пользу наличия человеческого творческого вклада.

Сам промпт тоже теоретически может охраняться как отдельный текст, если он достаточно оригинален. Но право на текст запроса ещё не означает автоматического права на всё, что по нему выдала программа.
Есть и обратная сторона. Нейросеть не превращает чужую работу в бесхозную только потому, что пропустила её через свои вычисления. Если в результате воспроизводятся охраняемые элементы конкретного изображения, текста, персонажа или видеоролика, использование такого результата может нарушать чужие исключительные права.
Причём спор будет не о том, насколько красиво нейросеть всё переработала, а о том, какие элементы были заимствованы, охраняются ли они законом и было ли разрешение правообладателя.

Показательное российское дело уже есть. Одна компания без разрешения использовала чужой рекламный ролик, при создании которого применили дипфейк с внешностью Киану Ривза. Ответчик пытался доказать, что ролик не охраняется, поскольку в нём использовалась нейросетевая технология. Суд не согласился. Сценарий, съёмку, звук, актёрскую работу и монтаж создавали люди, а дипфейк был лишь инструментом обработки. В итоге с нарушителя взыскали 500 000 рублей за незаконное использование самого видеоролика. Причем, не за лицо Киану Ривза — этот вопрос суд вообще не рассматривал.

С узнаваемыми лицами возникает уже другая проблема. Использование изображения человека по общему правилу требует его согласия. Поэтому взять чью-то внешность, сгенерировать с ней рекламу и сказать: «Это же не фотография, её нарисовал алгоритм», — слабая линия защиты.

С голосом ясности пока меньше. Отдельного права на голос, устроенного так же, как право на изображение, в ГК нет. Если использована настоящая запись исполнения, могут работать смежные права. Если голос только сымитирован, придётся смотреть, вводит ли ролик аудиторию в заблуждение, использовались ли чужие записи, затронуты ли персональные данные, честь, достоинство или деловая репутация.
Забавно: создатели контента боятся, что у них украдут ИИ-картинку. А реальный риск иногда ровно обратный — что чужое уже оказалось внутри неё.

Кстати, в мае 2026 года Верховный суд впервые поручил провести масштабное обобщение российской практики по делам, связанным с искусственным интеллектом. В отдельный блок включены интеллектуальная собственность и дипфейки. Устоявшегося ответа на все эти вопросы пока нет — подходы ещё будут меняться.

Поэтому результат нейросети нужно проверять так же внимательно, как работу любого подрядчика. С одной разницей: подрядчику можно предъявить претензию, а нейросети — только новый промпт. А иск всё равно предъявят вам 😘.

Почему нужна своя форма договора
 
 
Разница между своей формой договора и полученной от контрагента примерно как между собственной квартирой и съемной. В своей — вы в темноте найдете выключатель на ощупь и знаете, какая дверь скрипит. В чужой — наступаете на кота (возможно, даже если его там нет).
 
Так и с договором. Своя форма — это документ, который я собирал годами. Каждый пункт когда-то появился не просто так, а из-за набитых шишек. Я это увидел, я это закрыл. И теперь, когда я подписываю такой договор, я точно знаю, что там все Ок.
 
Чужой шаблон — это кот в мешке. Он может быть отличным. А может внутри содержать пункт про подсудность в другом городе, безумный штраф за просрочку или условие, которое освобождает вторую сторону от ответственности почти при любых обстоятельствах. Читать чужую форму приходится построчно и с подозрением — а своя уже прошла это один раз, при разработке, и больше не нуждается в перечитывании на предмет подвоха.
Своя форма — это не понты или бюрократия, а экономия времени и нервов. Один раз вложились в разработку — потом на каждой сделке просто меняете реквизиты и предмет, а не пересобираете всё по новой. И не бойтесь просить применить свою форму, особенно если вы малыш. Крупному бизнесу проще бросить на проверку контракта целый отряд юристов. А у вас и одного может не быть.

И вдогонку стоит подсветить еще один момент: есть такой инструмент, как протокол разногласий.

Контрагент вашу форму почти никогда не подпишет молча. У него свой юрист, свои правки, свои «а давайте вот тут поменяем». Тут начинается развилка.
 
Вариант первый — соглашаться и вносить правки прямо в текст договора. Кажется быстрее. На деле — это медленная утечка контроля. Через месяц, полгода, год вы открываете договор и видите текст. Просто текст. Вы уже не помните: это была ваша исходная формулировка или уступка контрагенту? Меняли вообще что-то или нет? А если меняли — почему именно так? Придется вычитывать весь текст.
 
Вариант второй — правки контрагента оформляются отдельным документом, протоколом разногласий. Он прикладывается к договору и живёт рядом с ним всю дальнейшую жизнь сделки.
 
Протокол разногласий — это, по сути, история изменений вашего договора. Как было — как стало. Столбик «редакция стороны 1», столбик «редакция стороны 2», а если разногласия сняли — «согласованная редакция». Открыл — и сразу увидел все места, где текст отличается от вашей стандартной формы.
 
Это особенно спасает в паре ситуаций. Если через год возникнет спор — вы моментально восстановите, что именно и на каких условиях согласовывалось, а не будете вспоминать по памяти или поднимать переписку в почте. Если контрагентов и договоров много — вы не держите в голове десяток чуть отличающихся версий одной формы, у вас одна база плюс набор протоколов к ней.
Основной договор остаётся неизменным эталоном, а все компромиссы и уступки живут отдельно, в протоколе, — и всегда можно увидеть, что было исходно, а что появилось под давлением переговоров.
 
Практический вывод простой: разработайте свою форму один раз — и дальше защищайте именно её, а не пересобирайте договор заново под каждого контрагента. А любые правки, которые вам предлагают внести, оформляйте протоколом разногласий, а не правкой по живому тексту.