theoria naturans | теория творящая

Channel photo updated

Геофилософию придумали в России

(продолжение)

Причина, по которой из прочих течений нового материализма автор выбирает Латура и АСТ, ясна. Внимание последнего к множественному взаимодействию между различными акторами сети действительно проливает свет на практики формирования правопорядка. Однако, парадоксальным образом, внимание к материальному в представленной концепции затмевает влияние идеального, которое, порой, имеет куда большую силу».


(1) Levi R., Valverde M. (2008). Studying Law by Association: Bruno Latour Goes to the Conseil d’État // Law and Social Inquiry. Volume 33. Issue 3. P. 806.
(2) Бочаров Т.Ю. (2015). Антропология права по Латуру: от сетевого анализа к языку ценностей // Социология власти. Т. 27. № 2. С. 259.
(3) Масловская Е.В., Масловский М.В. (2015). Концепция юридического поля и современная социология права // Социология власти. Т. 27. № 2. С. 54.
(4) Астахов С.С. (2017). Проблема контингентности в акторно-сетевой теории. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук (09.00.01). М.: Высшая школа экономики. С. 119.
(5) Гаазе К.Б. (2016). Рукописное письмо как практика российской правительности // Социология власти. Т. 28. №. 4. С. 115-119.
(6) Жихаревич Д. (2016). Сеть и пена: спекулятивная социология Г. Тарда / Тард. Г. Монадология и социология. Пермь.: Гиле Пресс. С. 113.
(7) Riles. A. (2000). The Network Inside Out. Ann Arbor: University of Michigan Press. 272 pp.

Правовые сети юридических ловцов

К открывшемуся предзаказу «Фабрики права» Латура вспомнил, что в 2022 году писал рецензию на книгу «Материальность правопорядка» за авторством Марко Гольдони. Рецензия так и не вышла, но книга содержала отдельную главу про АСТ и Латура. Тогда я занимал достаточно критическую позицию по отношению к Латуру, будучи сторонником Бурдье. Но наиболее интересной и спорной тогда показалась проблема «двойного клика». Полагаю, что в тот момент я не очень правильно понял ход, которым Латур объясняет, почему именно право преодолевает разрыв между всеми медиациями и конечным результатом. С чем я точно согласен, так это с тем, что право — способ сборки мира. Но иногда конструктор надо пересобирать.

«Одним из наиболее интересных и провокационных подходов, рассматриваемых в книге, является акторно-сетевая теория Бруно Латура. Главным отличием АСТ от марксизма и институционализма Гольдони называет всеохватывающую концепцию материальности (p. 48). Организация сети реляционна и не может быть сведена к статичным и постоянным отношениям между индивидами и институтами.  Правовые же институты являются не результатами централизованного процесса, но включенными в сети медиаторами процессов ассамбяжей или дезагрегирования (p. 49).

Латур отвергает теорию поля Бурдье, аутопоэзиса Никласа Лумана и приходит к выводу, что право является не самостоятельным объектом изучения, но способом сборки мира, который применяется к событиям, людям, документам и другим объектам, когда они становятся частью процесса принятия решений в Государственном совете (1). Право по этой причине автономно по отношению к социальному, оно конкретизирует его, но не обладает собственной специфической территорией (p. 50). 

Латур утверждает, что право закрепляет общество как целостность. Изучение материальности правопорядка тогда будет строиться на определении того, какое высказывание может быть названо юридическим (p. 51), то есть обрамляющим социальную реальность. Но, как отмечает Тимур Бочаров, «в этих практиках Латур не пытается найти подводные камни (выражение классовой позиции, статусной роли, партийной принадлежности и т. д.): юристы делают ровно то, что говорят» (2). Утверждая это, как верно критически замечают другие авторы, Латур упускает более широкий социальный контекст, а именно то, как принимаемые юристами решения влияют на остальную социальную жизнь (1). Латура нельзя назвать нормативистом, поскольку право для него это не только норма, но также дискуссии, решения и материальные объекты. Но его в полной мере возможно отнести к формалистам. В формализме право понимается как закрытая автономная система, обладающая собственной внутренней динамкой и не зависящая от внешних воздействий (3). 

Право в силу перечисленных выше качеств, считает Латур, способно сопротивляться гегемонии «двойного щелчка» («двойного клика») (2). «Двойной щелчок» скрывает все многообразие медиаций и оставляет видимым лишь конечный результат» (4). Но разве итоговое решение судьи или законодательный акт, представляемые публике, не выполняют ту же роль? За решением судебной коллегии мы не видим обсуждения, происходившего в совещательной комнате. А за текстом официального документа скрываются практики письма как правительности (5). В частности, из-за этого теория права Латура сталкивается с невозможностью определения условий истинности. Как отмечает Дмитрий Жихаревич, «в случае латуровского актора, участвующего в коллективном определении реальности, теорию трудно отличить от «практики» — деспотического принуждения (Тард) или риторического убеждения (Латур)» (6). 
В качестве критики Гольдони указывает, что АСТ уделяет недостаточное внимание действующей силе, которая упорядочивает элементы сети вокруг нее, а также отсутствие ответа на вопрос о том, из чего сделаны связи, формирующие ассоциацию (p. 52). В книге также опущены примеры эмпирических исследований, применявших метод АСТ к изучению права.  Например, первопроходцем в использовании АСТ к исследованиям прав человека была антрополог Анеллиз Райс (7). 

В качестве иллюстрации мышления о «политической конституции» и «юридической конституции» можно посмотреть исходники проекта «Непрошедшее время» с Глебом Павловским и Тамарой Морщаковой. Павловский прямо говорит о том, что учреждение конституции 93-го — это политический, а не юридический акт. Тогда как Морщакова приводит все свои рассуждения в строгих юридических категориях.

4. Политический конституционализм в качестве современной доктрины берет свое начало с лекции английского юриста Джона Гриффита, прочитанной в Лондонской школе экономики в 1977 году. Гриффит был обеспокоен тем, что английские суды по сути своей подменяют законодателя, а парламент является закрытым клубом, куда простому обывателю никогда не пробиться. Гриффит вообще не признавал, что существует нечто под названием «право» (right), но отмечал, что в обществе есть лишь частные и коллективные интересы. Современные исследователи не столь категоричны, и, конечно, признают, что право, как явление, существует. Но они также обеспокоены тем, что широкие судебные полномочия нарушают существующую систему сдержек и противовесов. Выходом из этого является расширение демократического участия граждан, признание того, что законы не самоценны, но подвержены материальным интересам разных групп. По их мнению, именно обращение к политической конституции, включающей в себя экономические условия, политические интересы, отношения господства и подчинения, идеологию и проч., может помочь выйти из кризиса современных правовых систем.

5. Как не трудно заметить, политический конституционализм появляется и развивается прежде всего в странах общего права, где суды обладают широкой дискрецией. Однако, я полагаю, что политический конституционализм применим и к отечественной ситуации. Не способная пережить родовую травму социализма, российская юриспруденция склонна к двум крайностям: абсолютному идеализму и абсолютному нормативизму. Идеалисты полностью отказывают в существовании вне юридических элементов в праве, постоянно обращаясь к идеальным конструкциям римского права и «нормальным» гражданским зарубежным системам. То же верно и для конституционной практики: «Конституция у нас хорошая, вот если бы только исполнялась!». На противоположной стороне лагеря же прогосударственные юристы, чье понимание правопорядка полностью сливается с движением государства. Но они, хотя бы, осознают, что это последствия политической борьбы, как откровенно указывал Сергей Белов. И хотя я, конечно, симпатизирую идеалистам, их «детская болезнь в конституционализме», закрывает возможности «борьбы за право».

В этом тупике политический конституционализм может помочь открыть новые перспективы, не сводя право к простой воле, и, в то же время, не отступая перед натиском политического.

Тезисы к политическому конституционализму

Немного запоздало, но несколько тезисов по итогам выступления на семинаре теории государства и права в питерской вышке.
Политический конституционализм – это политико-правовая доктрина, которая делает акцент не на формальных правовых процедурах, но на их политическом основании. Представители данного направления указывают на то, что правовые институты и процедуры, будь то суд или законотворческий процесс, никогда не способны полностью вместить себя современный источник власти демократических обществ – народ. В результате, за счет представительного правления образуется некоторый избыток, который скрывается, вытесняется в бессознательное наших политических порядков. Власть остается у ограниченного круга лиц, а большинство на самом деле остается один на один с системой, чья легитимность и справедливость ставится под сомнение, но с которой ничего нельзя поделать, ведь для этого требуется обращение к тем самым юридическим конституционным основаниям, которые не следует ломать ни в коем случае. В итоге получается закольцовывание, из которого при ординарном ходе вещей не выйти. В целом подобный подход сближается с Критическими правовыми исследованиями (Critical Legal Studies), отличаясь тем, что ставит перед собой не только задачу деконструкции правовой системы, но также построения нормативной теории, напрямую прилагая свои инструменты к анализу конституционных процессов.

Далее тезисы:

1. Политический конституционализм предшествует юридическому конституционализму. Как и истоки любой идеи, доктрину политического конституционализма можно найти уже в древности. Конечно, это очень грубо и отдает мифологией анахронизма, но, учитывая тот факт, что современный политический конституционализм сближается с нео-республиканскими теориями (Скиннер, Петтит, Вергара, МакКормик), это мифотворчество оправдано и понятно.
В античности политический конституционализм обращается к устройству полиса, рассматривая круговорот различных режимов правления (Полибий), а также видя наилучшим устройством – смешанное правление (Аристотель). В таком виде произвольная власть одних уравновешивается властью других. В эпоху Возрождения Макиавелли определит, что движущей силой хороших законов всех обществ является противостояние двух классов – grandi и populus. Соответственно, основной характерной чертой античного и нововременного понимания конституционализма является неизбежный конфликт и его стабилизация законами. В это время «политическое тело» мыслится по аналогии с телом физическим, что ведет к тому, что политическая форма имманентна человеческому сообществу, его составляющему. Это важно.

2. В эпоху Просвещения все меняется. Под влиянием ньютоновской физики баланс между различными силами в обществе начинается пониматься динамически: разные части общества наращивают свою силу, которая уравновешивается наращиванием силы противоположной стороны. Если древние понимали конфликт как «болезнь политического организма», которую необходим преодолеть для общего блага, то теперь противостояние разных сил происходит для обогащения самих этих сил. В рыночной логике эта конкуренция приводит к бесконечному прогрессу. В этом контексте рождается государство, чьей целью становится поддержание этого динамического эквилибриума не между группами, составляющими одно целое, но между атомарными субъектами частной инициативы. Для этого государство само должно стать субъектом. На его структуру перекладывается идея динамического равновесия, из которой вытекает доктрина разделения властей и происходит формирование основного на сегодняшний день типа политики – законное правительство против законной оппозиции.

3. Если в древности законы были производным политики, то теперь политика становится подчинена закону, точнее — законным процедурам. Rule of Law приводит к тому, что «политическим» является только то, что определено как «политическое». Остальное же признается экстремистским и посягающим на основы конституционного строя, то есть на основы политико-правового образования как такового.

Открыт предзаказ на книгу Татьяны Борисовой «Когда велит совесть. Культурные истоки судебной реформы 1864 года в России»

Судебная реформа 1864 года стала попыткой радикальных преобразований российского общества, причем не только в юридической, но и в нравственной сфере. Начиная с 1830‑х — 1840‑х годов в публичном дискурсе человек, государство и его законы стали связываться сложной сетью различных понятий и чувств, а «долг совести» и «чувство истины» стали восприниматься как доступные всем сословиям средства этической ревизии русской жизни. В центре исследования Татьяны Борисовой — понятие совести, которое вступало зачастую в противоречивые отношения с понятием законности. Почему законность и судопроизводство в Российской империи стали восприниматься значительной частью образованного класса как безнравственные и аморальные? Как совесть получила большую преобразовательную силу, действие которой оказалось непредсказуемым для самих реформаторов? И почему порожденная переменами судебная практика стала ярким явлением русской культуры, но в то же время замедлила формирование правового самосознания и гражданского общества?

Оформить предзаказ на книгу со скидкой 25% можно на nlobooks.ru.

Как принято говорить в телеграмах, добрые вести с книжных полей.

Лаборатория на связи! 🎤

👤 В рамках второго (и первого очного!) лабораторного доклад_собрания_исследования нашего со_общества мы рады анонсировать спикера Марка Белова - магистра философии (ЕУСПБ), юриста, политического теоретика и автора телеграм канала «theoria naturans».

📖 Марк Белов расскажет доклад по теме «Политический конституционализм: по ту сторону власти и права». Чтобы заинтриговать Вас еще больше, предлагаем ознакомиться с аннотацией доклада:

Конституционализм является сегодня широко-известной правовой доктриной, обосновывающей необходимость ограничения власти государства и разрабатывающей соответствующие механизмы для этого. Исторически идея конституционализма развивалась от республиканской традиции охраны свободы как не-господства, то есть произвольного вмешательства в свободу граждан и подданных, до защиты негативной либеральной «свободы от» вмешательства государства. В любом понимании достижение этого осуществлялось за счет построения системы законодательных норм, ограничений, позднее – доктрины разделения властей и баланса сдержек и противовесов. В связи с этим эту идею часто также называют «юридическим», или «правовым» конституционализмом (legal constitutionalism). Однако такое понимание конституционализма далеко не единственное, и наряду с ним всегда существовал политический конституционализм.

Политический конституционализм обращается к самому устройству политико-правового порядка, пытаясь выявить его истоки, механизмы функционирования и соотношение сил, лежащее в его основании. Авторы, работающие в этой традиции, обращают внимание на то, что даже юридические институты, например, суды, не действуют исключительно в правовой логике, но неизбежно в своей деятельности реагируют на политические события. В такой ситуации «идеалистический» подход юридического конституционализма оказывается слеп и бессилен против Левиафана, вырывающегося из железной клетки закона.

Доклад затронет краткую историю конституционализма как теоретико-правовой идеи, рассмотрит основные тезисы политического конституционализма, а также постарается ответить на вопрос, почему возникшая в системе общего права теория, может быть актуальна в России.

🔥 Напоминаем Вам, что мероприятие пройдет 25-го января (суббота), в стенах НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, Кантемировская 3к1, ауд. 3010, в 17:30. Предварительная регистрация не требуется, однако, если вы не из ВШЭ и хотите прийти, то напишите нам, чтобы мы могли вас провести.

В субботу в alma mater расскажу о практически не освещенной у нас теме политического конституционализма. Возможно, впереди паровоза, ведь у нас и юридический конституционализм еще страдает. С другой стороны, основной тезис доклада в том, что нам необходимо рассмотрение права через политику, а не политики через право (да, это по прежнему не для всех очевидно).
Но политический конституционализм предлагает не вульгарный примат политики над правом, а неразрывное сосуществование двух сфер. И в этом, как постараюсь показать, его преимущество.

Hegel, the Theorist

Продолжая рассуждения о теории и ее функциях, можно задаться вопросом о том, когда появилась теория? Кажется, что это достаточно странный вопрос, учитывая то, что теория в своем техническом состоянии, то есть как «упорядоченная система знания», возникла не вчера. И все же, некоторые авторы берутся утверждать, что теория – это не только относительно недавнее явление, но, что самое важное, она была изобретена одним конкретным человеком – Гегелем.

Конечно, такое утверждение подразумевает определенное понимание теории. Оно восходит к работам Франкфуртской школы, критическим исследованиям и различным studies, появившимся в западной академии в 60-70 гг. Смещение академии в сторону теории отметил Фредрик Джеймисон: «Теория начинает вытеснять философию (и другие дисциплины) в тот момент, когда осознается, что мысль лингвистична или материальна, и что понятия не могут существовать независимо от их языкового выражения».

От данного замечания отталкивается профессор литературы и критический теоретик Эндрю Коул, который в своей книге «The Birth of Theory» связывает возникновение определенного типа мышления, теоретического мышления, с наследием Гегеля и средневековой диалектики. Сам анализ Коула носит достаточно бурдьевистский характер. Он пишет, что Гегель, родившийся в Германии конца 18 в. попал в мир средневековый по своему характеру. Пруссия того времени по-прежнему имела феодальную экономическую структуру, в университетах заправляли гильдии, и Гегелю, молодому человеку, нацеленному на профессорскую кафедру, приходилось считаться с этими обстоятельствами. Революционер внутри, он наблюдал несоответствие между отсталой действительностью, окружавшей его, и непоколебимым трансцедентальным субъектом Канта, и именно это помогло ему «изобрести» теорию, путем возрождения средневекового метода диалектики.

Коул в статье о функциях теории выделяет три сущностных характеристики теории, которые проявляются в мысли Гегеля:

1. Теория, в отличие от философии, бросает вызов основаниям, на которых построен мир. Субъект Гегеля не обладает какими-либо трансцедентальными схемами. Только в такой ситуации становится возможным появление Другого со всей его сложностью и значимостью.
2. Теория подчеркивает языковую сущность человека. Опыт структурно построен как язык. В нашем распоряжении нет готовых категорий, которые только и ждут своего применения. Напротив, категории не предзаданы языку, но формируются им.
3. Теория историзирует мысль, пытаясь осмыслить материализацию исторического опыта в различных сферах культуры.

Теория, как пишет Коул, является «движением от философии внутри самой философии». Гегель действовал изнутри философского дисциплинарного поля, но предложил метод, который уводил философию от ее абстрактности и бесконечности к конкретике и конечности. После Гегеля мы сталкиваемся с процессом мышления как практикой, сопряженной с проблемой опыта. Мышление не спонтанно, но конкретно, изменчиво и, что самое важное, материально. Материализация мысли в концептах и понятиях есть эффект теории. И, видимо, именно поэтому Жижек справедливо замечает, что Гегель был большим материалистом, чем Маркс.

Теории государства

В Большой Российской Энциклопедии, которая находится на последнем издыхании, но ещё держится, вышла моя статья про «Теории государства» как междисциплинарную область исследований, фокусирующуюся на проблемах существования, функционирования и воспроизводства государства.

Статья изначально писалась для раздела политических наук. В ней, насколько позволял формат, я старался отделить предмет от Теории государства и права как юридической дисциплины. Тем не менее в процессе редактуры шеф редактор отдела правоведения указывал на то, что статья не имеет собственной специфики и по сути не отличается от статьи «Теории происхождения государства», настойчиво предлагая добавить в список ирригационную, патриархальную, теологическую и другие аисторические теории.

Этот случай, как мне кажется, сам по себе симптоматичен и отображает борьбу юристов за гегемонию определения политико-правовой реальности. Именно эти теории предлагаются на первом курсе юрфака, обычно без какой-либо проблематизации. Главной проблемой, конечно, как заметил Карл Шмитт, является то, что государство опрокидывается в прошлое, подменяя собой все иные политические формы. Вместе с тем иссыхает исток политического воображения.

Эффект теории

Теория какой-либо современной социо-гуманитарной дисциплины представляет собой набор фундаментальных понятий, определений и авторов, обычно скомпилированных в толстый учебник под ГОСТовским бюрократическим названием и предисловием, вводящим в тоску любого студента начального курса университета.

В силу собственного профессионального пути я пишу прежде всего о юридических факультетах, на которых, за немногим исключением, предмет Теории государства и права в общей мир-системе образовательных дисциплин занимает периферийное положение. О теории говорят как о необходимом в развитии юридического мышления этапе, но включенное наблюдение образовательного процесса показывает, что большинство обучающихся стремится перейти от теории к практике. Причем это верно не только для общей теории права, но также для отраслевых дисциплин гражданского, уголовного, конституционного и др. права.

В чем же причина столь плачевного положения теории сегодня? Оставляя в стороне политико-экономическую сторону вопроса, рассмотрение которой требует отдельного поста, полагаю, следует говорить о состоянии «забвения теории» в отношении ее производящей функции во властной иерархии социально-гуманитарного знания.

Французский социолог Пьер Бурдье писал об «эффекте теории», то есть способности навязывать агентам социальной реальности способы видения этой самой социальной реальности. Теория тем успешнее, чем больше агентов принимают символические значения ей предлагаемые. Главным демиургом символизации социальной реальности сегодня, конечно, является государство, или точнее множественные агенты государства, воспроизводящие его эффект.

Сам Бурдье формулировал свою исследовательскую стратегию через «практическую теорию», или «теорию практик», которая должна была устранить искусственное разделение между исследователем и «игроком» в поле. Теория в этом смысле является одной из практик социальной реальности наряду с другими. И все же, поскольку теория предлагает миру символизацию, в ней сокрыт производящий, или творящий потенциал, способный изменять правила игры, вызывая к жизни тот самый «эффект теории». В конечном счете, хотел того Бурдье или нет, но и его исследовательская программа стала такой теорией.

Но недостаточно манифестировать эту творческую сторону теории. Она требует своего проявления и осмысления, чтобы быть не только сотворенной, но и творящей.

Привет!

Меня зовут Марк Белов, я бакалавр юриспруденции НИУ ВШЭ СПб, магистр философии ЕУСПб, политический теоретик. Длительное время я не решался создавать телеграмм канал, но сейчас потребность в рефлексии и диалоге, хоть и через отсутствие, перевесила стыд и застенчивость за собственные мысли.

В сферу моих интересов входят теория государства, политическая онтология, учредительная власть, антропология государства и права, интеллектуальная история.

Созданием канала я преследую прежде всего прагматическую цель стимулирования собственного письма и мысли, но буду рад, если темы, волнующие меня, отзовутся в сердце у кого-то еще.

Channel created